Том 7 · Глава 208. Поэма

От лица Артура Лейвина.

В коридоре стояла тишина, и взгляды всех устремились вслед кривому пальцу, указывающему на меня.

Я нахмурился. «Меня?»

Мысли путались. Зачем Рахдеасу понадобилось говорить со мной? И что он вообще мог сказать в такой ситуации?

«Этот предатель расколол дварфийское королевство надвое, запятнал нашу честь, а потом оставил мне разгребать последствия его дерьмовых дел. Кто он такой, чтобы что-то требовать?» — проворчал Бунд.

«Думаешь, он хочет договориться с генералом Артуром?» — спросил Блейн.

«Если бы он хотел сделки, то обратился бы к командиру Вириону или любому другому члену Совета», — ответила Мериал.

«Возможно, это из-за твоей связи с Элайджей?» — предположил Вирион.

«Вот этого… я и боюсь», — вздохнул я.

Джентри театрально кашлянул, привлекая наше внимание. «Члены Совета и Копьё. Сказать, что мне было трудно вытянуть из предателя хоть слово, — ничего не сказать. Возможно, стоит воспользоваться моим… достижением и поговорить с ним, пока он ещё в состоянии?»

Все взгляды упали на командира, и он ответил коротким кивком.

«Веди, Джентри», — сказал я, проходя через укреплённые двери.

Знакомый затхлый запах тюрьмы замка вернул неприятные воспоминания о времени, которое я сам провёл в этих стенах. Молча следуя за Джентри, я оставил Совет позади, и они неохотно наблюдали, как мы исчезаем за массивной дверью. Пройдя через ещё один охраняемый проход, ведущий в нижние уровни, где содержались только Уто и Рахдеас, Джентри привёл меня к пустой камере размером чуть больше чулана.

Глубоко вздохнув, я дождался, пока Джентри осторожно отопрёт дверь.

«Я буду здесь, прямо за дверью, генерал Артур. Уверен, вы и так знаете, но всё же: пожалуйста, не трогайте ничего», — предупредил Джентри, прежде чем отойти в сторону.

Я дождался, пока старик уйдёт, прежде чем перевести взгляд на закованного дварфа, стоявшего передо мной на коленях. «Рахдеас».

Он дёрнулся, услышав своё имя, но затем медленно расплылся в улыбке.

«Благодарю за твоё время и присутствие», — склонил он голову, хотя я не мог понять, было ли это уважением или насмешкой. «Позволь мне начать».

«Начать?» — переспросил я, но он продолжал смотреть вниз, скрывая глаза.

Я оставался настороже, чувствуя неловкость. Такого поведения от него я не ожидал.

«Паренёк скромных кровей, рождённый в лохмотьях в жалком городке», — начал он, наконец подняв голову. «Но внутри был больше, рождённый из славы и для славы».

«И, как всем будущим героям, достались ему и стать, и сила», — Рахдеас протянул одну руку, а другую положил на сердце. «Мир показала ему мать, а отец научил владеть оружием».

Я смотрел, ошеломлённый, как безумный дварф продолжал свою поэму.

Голос Рахдеаса стал глубже, мрачнее. «Но пришёл день, когда увидел паренёк, что есть в мире сцена и пошире. Кровь его знала: не удержать им огня, что пылал в нём жарче погребального костра короля. Взяли они котомки, пожелали городку удачи», — Рахдеас выдохнул. «Но, увы, как водится в сказках, случилась беда».

«Рахдеас», — попытался я прервать его, раздражённый этим представлением, но он поднял палец, заставив меня замолчать.

«Но не ропщи, не сомневайся, ведь, как водится в сказках, герой не сдаётся. Растёт он и крепнет, сквозь боль и утраты, превозмогая всё».

Рахдеас поднял глаза на мерцающий свет над нами. «Увы, каждому свету нужна тень, каждому герою — враг. Чем ярче свет, тем чернее ночь».

Наконец он встретился со мной взглядом, ухмыляясь, как дурак. «Но скажи мне, будущий герой: что будет, если твой враг, преодолевший время и пространство, окажется ярче тебя? Быть может, рыцарь, сияющий для прекрасной дамы, для другого — гибель и тьма? И сторона света и тьмы определяется лишь тем, кто победит в последней схватке?»

Неловкое молчание повисло в воздухе, когда он закончил свою странную поэму. И когда я подумал, что страннее уже не будет, Рахдеас, чьи руки были прикованы к полу, потянулся и схватил мою ладонь своими окровавленными пальцами.

Его стеклянные, бездушные глаза сузились в водянистые щёлочки, пока он улыбался мне и кивал. «А, хорошо, ты настоящий. Боялся, что ты очередная иллюзия, и моё представление прошло зря».

Я смотрел на него, не зная, как реагировать.

Он сладко застонал. «Я забыл, каким тёплым может быть человек». Он уставился в пустоту, машинально поглаживая мою руку, будто я был его домашним котом.

Я дёрнул руку. «Похоже, время, проведённое здесь, сделало тебя… неуравновешенным».

«Из всех интересных и ярких слов нашего языка ты выбрал ‘неуравновешенный’? Не ‘безумный’, не ‘помешанный’, не ‘сумасшедший’, может, даже ‘треснутый’ или ‘чокнутый’, но ты выбрал ‘неуравновешенный’?» — Рахдеас хихикнул.

«У меня нет времени на лекции о выборе слов, особенно от кого-то настолько неуравновешенного», — подчеркнул я, сузив глаза.

Рахдеас пожал плечами. «Как бы то ни было, решать тебе — прислушаться к моим словам или нет, будь то поэзия или проза».

«Так эта поэма, которую ты сейчас прочитал…»

«Я подумал, что обычный разговор будет скучноват. Да и в поэзии я не силён, но надо же было как-то скоротать время здесь», — серьёзно ответил Рахдеас, но момент ясности длился лишь секунду. Он уставился на меня, глаза блестя. «Или… знаешь, может, это просто бредни ‘неуравновешенного’».

Я вздохнул и покачал головой.

«Но признай, хоть рифмы и простоваты, но цепляют, да?» — он осклабился, морщины на его бледной коже стали ещё заметнее.

Моё раздражение достигло предела. «Ты, кажется, не понимаешь серьёзности своего положения, Рахдеас. Ты пробудешь здесь долго, и это будет… неприятно. То, насколько ты сотрудничаешь — например, раскрываешь что-то полезное для Совета… для Дикатена — определит, насколько неприятно. Сейчас не время переживать, цепляют ли твои рифмы».

«Я прекрасно понимаю, в каком положении нахожусь, и сказал тебе ровно то, что хотел», — Рахдеас больше не смотрел на меня. Дварф попытался откинуться назад, сложив руки под головой, но мешали кандалы. После нескольких неуклюжих попыток он устроился в неудобной позе. «Опять же, что ты из этого вынесешь — не моя забота».

Стиснув зубы от досады, я ждал в тишине, надеясь, что он передумает. В конце концов предатель отмахнулся от меня, начав напевать ритм своей поэмы.

Фыркнув, я позвал Джентри и приказал запереть камеру.

Разворачиваясь, чтобы уйти, кипя от отношения предателя, я бросил взгляд на другую камеру — ещё меньше, чем у Рахдеаса. Несмотря на подавляющие ману свойства материала, из которого она была сделана, оттуда сочилась зловещая аура, словно гниль от трупа.

На мгновение мне захотелось открыть её.

За короткое время я вырос и достиг уровня, сопоставимого с любым магом Дикатена. Страх, который я испытывал, столкнувшись с Уто, даже с помощью Сильви, оставил глубокий след. Я думал, что новая встреча с Слугой очистит мой дух от сомнений, оставленных той битвой.

‘Тебе это ничего не даст, Артур’, — отругал я себя, тряхнув головой. ‘Он скован, сломан — жалкая тень того, кто чуть не убил тебя’.

Я покинул тюрьму, радуясь, что избавился от запаха и напева Рахдеаса, хотя отрывки его поэмы всё ещё звучали у меня в голове.

Члены Совета всё ещё ждали меня у входа в тюрьму. Шесть пар глаз впились в меня, ожидая, что я скажу хоть что-то.

Я показал на измождённого допросчика с орлиным носом. «Методы допроса Джентри, похоже, лишили Рахдеаса рассудка. Он затащил меня сюда посреди ночи, только чтобы прочитать поэму».

«Поэму?» — недоверчиво переспросил Блейн.

Все знали Рахдеаса как сдержанного, умного дварфа, всегда стремившегося к сотрудничеству. Новость о его безумии вызвала у Совета удивление и беспокойство.

«О чём… была поэма?» — осторожно спросил Вирион.

«Честно говоря, не могу сказать. Как я уже говорил, он был… не в себе. Но что-то в ней меня беспокоит», — ответил я. «С разрешения Совета я попытаюсь разобраться в поэме, прежде чем давать точные ответы».

«Хотя наши методы вытягивания правды у таких, как Рахдеас, весьма эффективны, иногда они… сказываются на их рассудке», — кашлянул Джентри. «Приношу извинения за ложную тревогу. Я искренне думал, что он собирается рассказать что-то важное».

«Раз ничего существенного не раскрыто, может, обсудим это на следующем заседании?» — предложил Алдуин.

«Поддерживаю», — буркнул Бунд. «Решим, стоит ли расшифровывать его бред, когда выспимся».

«Если состояние Рахдеаса таково, как вы описали, его слова, скорее всего, бессмысленны», — Присцилла уже поворачивалась, чтобы уйти.

После импровизированного собрания я отправился в свою комнату, где, несмотря на усталость, сидел без сна, а странная поэма продолжала звучать в голове. Как бы я ни раздражался на предателя, мне хотелось верить, что в его словах есть смысл.

Приглушив свет артефакта на столе, я начал записывать отрывки поэмы, которые помнил, строчка за строчкой, используя рифмы и структуру, чтобы восстановить забытое. Закончив, я перечитал написанное. Не знаю, то ли от усталости, то ли от того, что поведение Рахдеаса сбило меня с толку, но я не был уверен в точности воспоминаний.

Главное, что я уловил — это история о герое, но в ней было что-то большее.

Если допустить, что Рахдеас не сошёл с ума (не самое безопасное допущение), он прямо сказал, что поэма — это то, что он хотел мне передать. Выходит, этот «герой» как-то связан со мной, и я предположил, что ‘паренёк’ из его слов — это я.

Но откуда Рахдеас знал детали моего детства? Речь не только о скромном происхождении в Ашбере, но и о том, что «паренёк» пожелал городку удачи перед бедой.

Наверное, он мог собрать информацию обо мне, пользуясь своими связями в Совете, но всё равно это было… неловко.

Один момент особенно беспокоил, хотя я не был уверен, правильно ли его запомнил. Он сказал “из славы” или “для славы”? Клянусь, он сказал и то, и другое, но как это возможно, если только… Я тряхнул головой, теряя нить мысли.

Разозлившись на Рахдеаса за его загадки и на себя за то, что списал поэму на бред сумасшедшего, я продолжил.

Вторая часть поэмы была более туманной, напоминая шаблонные пророчества из героических сказок, которые я читал в обеих своих жизнях.

Строки вроде “чем ярче свет, тем чернее ночь”, скорее всего, означали, что мой враг становится сильнее по мере моего роста. Как будто я выбираю врагов по их силе относительно моей.

А ещё строчка о том, что чей-то «рыцарь» для другого — «гибель». Опять же, я предположил, что безумный дварф намекал на меня, но для кого я был «гибелью»? Разве что для Вритра и алакрийцев? Но это не секрет, и зачем так зашифровываться?

Я размышлял над поэмой ещё полчаса, прежде чем сдаться, решив навестить дварфа утром и попросить повторить.

Надеюсь, он будет в настроении на бис.

Я всё ещё сомневался, есть ли в поэме смысл, но любопытство грызло меня.

Забравшись в постель, я попытался очистить разум от безумных стихов и множества вопросов. Погружаясь в сон, я продолжал слышать обрывки строк, за которыми следовали бессмысленные рифмы, пытающиеся встать на свои места.

Перевод: YuraFissura

10696 символов, 1686 слов.