Том 1 · Глава 32. Уличный гость

Некоторое время все трое молчали. Первым тишину нарушил Толстяк:

—Они и так строили гробницу, что же они могли выкопать еще более зловещее?

—Для живых — зловещее, а для мертвых, может, и наоборот, — ответил я. — Ведь они лишь немного сместились и продолжили строить усыпальницу здесь же. Если бы находка вредила фэншую, они бы выбрали совсем другое место. А так, скорее всего, она, наоборот, была для этой гробницы благоприятна.

—Неужели сокровище откопали? — нахмурился Толстяк. — Здоровенный кусок тридакны?

—Да ее же в последние годы на цзини продают, — заметил я. — Тридакна — одно из семи сокровищ буддизма, когда-то очень ценилась, но потом ее научились разводить. Раковина весом в три-четыре цзиня вырастает за четыре-пять лет. Как думаете, какой из ходов заброшен: тот, что над нами, или этот, в котором мы сейчас?

—А что тут гадать? — фыркнул Толстяк. — В твоем коридоре что за статуэтка Лэйгуна? Дрянь какая-то, я глянул — да это, мать его, просто глиняный горшок! А в моем коридоре и позолота может быть. И вообще, ты видел, чтобы заброшенный проход оставляли прямо посреди гробницы? Типа, ой, этот ход не получился, давайте выроем усыпальницу сверху, а другую снизу. Фэншуй гробницы — это единое целое, святое и нерушимое. Так что без вариантов, верхний ход — заброшен. Не веришь — пойдем посмотрим. Заодно и глянем, что за диковину они тогда откопали...

Я остановил его:

—Давай без самодеятельности, а то беды не оберешься. Помнишь храм Царя драконов у мертвой воды?

Это странное место мы обнаружили в древних соляных копях под землей в Фуцзяне. Мы тогда просто развернулись и ушли, даже не заглянув внутрь. Одно это название уже стало символом нашего решения завязать.

Толстяк показал мне большой палец.

—Тяньчжэнь, ну ты крут! Тогда погнали скорее в главную усыпальницу, надо разобраться с делом твоего Третьего дяди.

Он потянулся к моему полотенцу, чтобы вытереть грязные руки, но я шлепком отбил его ладонь. Мы последовали за Молчуном в другой конец коридора.

Коридор оказался длинным. Стены были сплошь расписаны глазами. Присмотревшись, можно было заметить, что фрески многослойные, и в тусклом свете глаза на них были закрыты. Толстяк сказал, что от света верхний слой испаряется, и чем глубже слой, тем ярче роспись и тем больше глаза.

—Откуда ты узнал, что нельзя включать свет? — шепотом спросил я его. — Могёшь, не растерял хватку.

Толстяк достал телефон, включил Bluetooth и запустил поиск устройств. На экране тут же появилось одно — телефон Лю Санга. Имя устройства гласило: «Осторожно, фрески боятся света — Лю Санг».

—И куда этот парень делся? — спросил я.

—Не сдохнет, такие придурки до ста восьми лет живут. Он где-то рядом, но на сообщения не отвечает, — буркнул Толстяк. — Наверняка карманы набивает. Вот выберемся, Господин Толстяк ему все дыры проверит, ни одной вещички не утаит.

Я вспомнил, что Толстяк уже упоминал какие-то слухи о Лю Санге, и спросил, откуда он его знает. Толстяк усмехнулся:

—Долгая история. Если бы ты вращался в наших кругах, то слышал бы о том, как прервался род Лайтоу Гуцзы. Тогда в Сюаньчэне старая банда из семнадцати человек отправилась на гору Сяоман грабить гробницу вдовствующей императрицы государства Ляо. А живым оттуда вышел только он один. Тринадцать лет назад это было, ему тогда и лет-то было всего ничего. Он был «цзяоцзе». Лайтоу Гуцзы приметил его за острый слух, парень разбил свою миску для подаяний и пошел в это дело. После смерти Лайтоу Гуцзы он нашел себе нынешнего наставника. Парень он умный, работящий, услужливый, да и слух у него и вправду отменный — вот и получил как-то тайные знания. Но Господин Толстяк наслушался разных слухов, и, по его мнению, все там было не так просто.

О Лайтоу Гуцзы я ничего не знал — был тогда еще слишком мал. Но намек Толстяка я понял: этот парень слишком хитер. Тогда, под землей, явно что-то произошло. Мальчишка не мог выбраться оттуда живым, не запачкав руки в крови.

«Цзяоцзе» — так называют попрошаек-калек. В Шаньдуне, Хэнани и других местах нищих называют «цюнцзясин», а сами они себя кличут «ваньнянь цюн» — вечно нищими. Мир попрошаек очень сложен, в нем много своих течений. Например, в Хубэе есть «хуацяньцзы», к которым когда-то принадлежал и Чэнь Пи А-сы. Это прирожденные разбойники, просящие милостыню, — они обычно крайне жестоки, хитры, злопамятны и упрямы. У «цюнцзясин» из Шаньдуна и Хэнани обычных побирушек называют «сыняньцзы», и они делятся на три ветви: школы Хань, Ци и Го. А у «цюнцзясин» из Хэбэя есть свои школы: Фань, Кан, Ли и Гао.

Среди обычных попрошаек выделяют три типа: «хуадацзы», «удацзы» и «цзяоцзе». Тех, кто жалостливо вымаливает подаяние, называют «удацзы». «Цзяоцзе» — это попрошайки-калеки. А «хуадацзы» добывают милостыню ремеслом: поют шулайбао, стучат в бычьи кости или бамбуковые трещотки.

—А у него-то какая инвалидность? — спросил я Толстяка. — С виду вполне себе приличный.

—Умственная, — ответил Толстяк. — Он точно на всю голову больной.

Пока мы говорили, Молчун привел нас к каменной двери в конце коридора. Над входом виднелся сложнейший кессонный потолок — «цаоцзин», — с множеством многоярусных кронштейнов-доугунов. Острые карнизы дверного проема создавали образ вторых Врат Бессмертных, а вокруг доугунов шла искусная резьба по дереву, изображавшая небожителей, встречающих души. Все дерево покрылось гнилью и отслаивалось тонкими щепками. Молчун взглянул на нас:

—Если хотите поговорить — заканчивайте здесь. Дальше усыпальница.

Толстяк посмотрел на него, подумал, но все же решил договорить. Он остановился и повернулся ко мне:

—Я знаю одну историю про Лю Санга. Расскажу, и ты поймешь, почему я его так опасаюсь.