Глава 5

Я ободряюще киваю, чтобы она не сомневалась в искренности моих слов.

—Безусловно.

Её лицо озаряет самая душераздирающая улыбка.

И мне тут же хочется осыпать её комплиментами.

Глава 4

В аэропорту жутко тихо, свет приглушён до мягкого сияния. Мы обошли весь терминал, прочли каждую табличку с подробным описанием истории этого места и полюбовались всеми фотографиями Ванкувера более чем столетней давности. И вот мы наткнулись на специальную временную выставку крошечных диснеевских фигурок.

—О, посмотри на эту Минни Маус! — Я указываю на стекло. — Она занимается йогой.

Бэш подходит ближе, его широкое плечо задевает моё, когда он наклоняется, чтобы рассмотреть ту, на которую я указываю. От неожиданного прикосновения у меня замирает сердце.

—По-моему, она просто сидит, скрестив ноги.

Низкий, с хрипотцой, голос Бэша ничуть не успокаивает моё сердцебиение, и я понимаю, что для совершенно незнакомого человека он нравится мне гораздо больше, чем положено.

—Нет, она в «позе сидя» или «простой позе», — говорю я, закатывая глаза, хотя меня это забавляет. Его угрюмость меня не отталкивает. Странно, но она меня даже очаровывает. — Как мы только что.

—Во-первых, эта поза была ничуть не простой. Кажется, я вывихнул бедро. — Я стараюсь не ухмыляться. Я и правда украдкой взглянула, как он, весь скрюченный, выглядел одеревеневшим. Этот мужчина — комок нервов. — Во-вторых, этим фигуркам, наверное, столько же лет, сколько и мне. Уверяю тебя, в те времена никто не делал фигурки Минни Маус, занимающейся йогой.

Я торжественно киваю, по-прежнему глядя на Минни-йога.

—Точно. В старые добрые времена.

В ответ он фыркает.

—Что-то вроде того.

—Так сколько тебе лет? Ты просто феноменально выглядишь для человека, родившегося в тысяча девятьсот двадцать восьмом? Потому что на табличке написано, что они были созданы именно тогда.

Он выпрямляется с многострадальным вздохом, и я плотно сжимаю губы, чтобы скрыть веселье. Я поворачиваюсь к нему и наблюдаю, как его взгляд скользит по моему лицу. Он смотрит на меня так пристально, что я едва не ёжусь под его вниманием.

—Мне тридцать девять.

Он суёт руки в карманы джинсов, словно пытается вести себя непринуждённо, хотя стоять друг напротив друга в этом пустынном коридоре совсем не кажется непринуждённым.

—Ну, я вздохнула с облегчением. Если бы ты родился в тысяча девятьсот двадцать восьмом, то был бы для меня слишком старым.

Он не реагирует на шутку. Вместо этого он продолжает сверлить меня взглядом.

—Сколько тебе лет, Гвен? — В его тёмных глазах вспыхивает искра, а в вопросе сквозит... я не знаю, как это назвать. Обещание? Всезнание? Он наверняка знает, что я моложе, но при этом я не настолько юна, чтобы бояться взять его за руку и утащить из бара, лишь бы остаться с ним наедине.

Поэтому я не отступаю. Я лишь склоняю голову набок и позволяю взгляду скользнуть к его сурово сжатым губам.

—Мне двадцать семь, Бэш.

Он ничего не отвечает.

Клянусь, я вижу, как в его голове крутятся шестерёнки, но я не хочу, чтобы он использовал это как предлог оставить меня сегодня вечером. Мне слишком нравится его общество.

Поэтому я действую на опережение, пока он не успел всё обдумать.

—Рада, что мы это прояснили. Пойдём. — Я снова беру его за руку и тут же отворачиваюсь. Его рука напряжена, он сопротивляется, но стоит мне бросить быстрый взгляд через плечо, как он смягчается.

И идёт за мной.

—Ты не устала? — спрашивает он, на этот раз не отпуская моей руки.

—Конечно, — пожимаю я плечами. — Но усталость — понятие относительное. Я бывала и более уставшей. И есть вещи похуже усталости. Завтра я дам телу отдохнуть. А сегодня мы будем создавать воспоминания.

—Например, спорить, занимается ли Минни Маус йогой?

Мой взгляд цепляется за движущуюся дорожку впереди. Она едет не в ту сторону, куда нам нужно. Но это меня не останавливает. Я всё равно запрыгиваю на неё, и лента тут же начинает толкать меня назад, к нему.

—Нет. Например, пить отвратительную «Маргариту», медитировать в терминале Б и устраивать гонки на движущейся дорожке.

—Ты что, никогда раньше не ходила по такой?..

Я разворачиваюсь, чтобы идти спиной вперёд, лицом к нему, и ухмыляюсь.

—Это просто дополнительное испытание.

Он останавливается, его густые тёмные брови сходятся на переносице.

—Звучит как плохая идея.

Я бросаю свою большую сумку на пол и подношу руку к уху.

—Прости, что ты сказал? Ты сказал, что боишься?

—Гвен.

—Не надо мне тут «Гвен».

На его правой щеке появляется ямочка.

—Гвинет?

—Не-а, — я продолжаю медленно пятиться к ленте.

—Гвендолин?

Я подмигиваю ему.

—Не-а. Извини, это информация для первого свидания.

Он моргает. И ещё раз. Он выглядит таким ошеломлённым моими словами, что я не могу сдержать улыбку.

Я уже собираюсь отвернуться, готовая встретить дорожку лицом к лицу, но его слова заставляют меня замереть.

—А как мы тогда назовём сегодняшний вечер?

Кровь стучит у меня в ушах. Я ожидала, что он будет ворчать и отнекиваться от моих поддразниваний, но вот он стоит, скрестив руки на груди, широко расставив ноги, и бросает мне вызов.

Я слышу в его голосе нотки надежды, отчего мои щёки вспыхивают.

—О, сегодня? Сегодня у нас просто милое знакомство. Вечер, о котором мы однажды расскажем своим детям. Помнишь?

Он вскидывает бровь, и я понимаю, как мои слова прозвучали в данном контексте. Смущение накрывает меня с головой. Если раньше щёки были тёплыми, то теперь они просто горят. Всё лицо будто залито лавой.

«Боже, он, должно быть, считает меня полной психопаткой». Может, у него уже есть дети. А я тут возжелала совершенно счастливого семьянина.

Мой взгляд падает на его левую руку. Обручального кольца нет.

—Каждый своим, — быстро уточняю я, указывая пальцем то на себя, то на него. — Нашим соответственным детям. По отдельности.

Выражение его лица не меняется.

Ситуация и так уже неловкая, поэтому я напоследок добавляю ещё один выпад, для верности пожав плечами:

—Или не расскажем.

Он дёргается, словно я его ударила, и я наслаждаюсь даже самой незначительной реакцией. Но недолго. Быстро придя в себя и отчасти потому, что мне не терпится увеличить расстояние между нами, я отворачиваюсь и торопливо выкрикиваю:

—На старт, внимание, марш!

Затем я разворачиваюсь и срываюсь с места.

Несколько секунд я слышу только стук собственных шагов, пока борюсь с движением дорожки. С моих губ срывается смешок. Потому что, честно говоря, я веду себя нелепо и прекрасно это осознаю.

Этот стоический, почти сорокалетний мужчина не захочет делать нечто равносильное попытке подняться по эскалатору, который едет вниз.

Но я не позволяю этому остановить меня.

Я машу руками, продвигаясь всё дальше. Это я. Мне всё ещё хочется иногда дурачиться. Я люблю исследовать. Мне нравится видеть стакан наполовину полным. Чёрт, да я с радостью сделаю лимонад.

Я слишком усердно работала в последние годы над принятием и любовью к себе, чтобы позволить какому-то случайному, сварливому парню в аэропорту заставить меня усомниться в том, кто я есть...

Мои мысли резко обрываются. Потому что я это слышу. И чувствую.

Тяжёлые шаги. Воздух вокруг меня меняется: он теплеет и гудит, когда Бэш приближается.

Я громко, совсем не по-женски, хохочу, когда слышу его дыхание за спиной.

—Прости, в твоём возрасте это, должно быть, тяжело, — кричу я ему.

И впервые он смеётся. Смех вырывается из его горла, словно он с облегчением его отпускает.

И от этого меня пробирает чёртов смех.

Конец дорожки уже виден, я задыхаюсь, но смеяться вот так? Запыхавшись и улыбаясь как дурочка? Это меня добивает. Я замедляюсь. Бэш близко, и я знаю, что он обгонит меня и победит.

Но это не страшно. Кажется, ему сегодня не помешает победа.

В десяти футах от конца ленты я сдаюсь и, согнувшись вдвое, упираюсь руками в колени. Я готовлюсь глотать его пыль и взять свой смех под контроль.

Но он останавливается рядом со мной, копируя мою позу. Здесь так узко, что мы снова оказываемся плечом к плечу. Лента продолжает двигаться, медленно унося нас назад, и между тяжёлыми вздохами с наших губ срываются смешки.

—Чёрт, Гвен. Ты... — Я искоса смотрю на него. Он качает головой, не отрывая взгляда от ленты под ногами, а потом заканчивает: — Ты даже не представляешь, как мне это было нужно.

—Что? Погоняться за какой-то странной девчонкой в аэропорту?

Он усмехается, и у меня по спине бегут мурашки.

—Нет. Выпустить пар.

Я снова опускаю взгляд и киваю.

—Тяжёлый день?

—Тяжёлая неделя.

—Хуже не бывает, — отвечаю я. Мне любопытно, но я не чувствую себя вправе спрашивать, что случилось. Даже для меня это было бы слишком смело.

Бэш качает головой.

—Узнал, что у меня есть ребёнок, о котором я никогда не знал. Вчера впервые с ним встретился.

Я на несколько секунд перестаю дышать, затем выпрямляюсь и стону. Боль в его голосе почти осязаема, и мне становится дурно за человека, которого я едва знаю.

—Чёрт побери. И ты позволил мне нести всю эту чушь про детей?

Бэш выпрямляется, и я поражаюсь его росту. У него не только мощные плечи, какие бывают от многочасового физического труда, но и рост явно выше шести футов.

—Это разные вещи, — он пожимает плечами, и тень улыбки всё ещё пляшет на его губах. — Ему двадцать четыре.

Я моргаю.

—Вот дерьмо.

—Ага, — он морщится. — Вот дерьмо.

—Слушай, я не математик, но это значит, что тебе было...

—Пятнадцать, и я учился в старшей школе? Да. Не видел её десятилетиями, но наткнулся на её брата на благотворительном вечере, и он проболтался.