Глава 3. | Часть 2. Добрая весть

Я вошла в свою комнату и села за стол, глядя на адресованное мне письмо.

Простой белый конверт с сургучной печатью, что придаёт ему элегантный, благородный и торжественный вид.

Орудуя раскрытыми ножницами, как канцелярским ножом, я аккуратно снимаю сургуч. Затем открываю клапан и медленно вытаскиваю лист бумаги. Лист сложен пополам, и я с тревогой разворачиваю его.

—А? — вырвалось у меня, а глаза поползли на лоб.

Там всего несколько строк текста.

Я понимаю, что его отправил папа.

Простое, короткое послание, в стиле моего неловкого отца, который решил спросить, как у меня дела.

После значится адрес и просьба встретиться там с человеком по имени Хагино.

Я никогда раньше не слышала о Хагино. Может быть, просто забыла. Интересно, он друг моего отца, или?..

Хоть в глубине души я и сетую, что отец должен был хотя бы упомянуть, зачем мне видеться с этим человеком, и всё же я так рада, что невольно улыбаюсь. Мама не позволяла мне видеться с отцом, и я не знаю, как с ним связаться, а это письмо протянулось ниточкой между нами.

У меня возникло чувство, будто ко мне попала карта сокровищ, и я не могу унять волнение.

На следующий день я направилась к месту, указанному в письме.

Пока ехала в поезде, я вспоминала дни, проведённые с отцом.

Папа всегда был добрым. Помнится, он редко меня ругал. Наоборот, часто на меня ругалась именно мама, а папа ее успокаивал.

Папа, любивший музыку и чтение, проводил выходные за книгами, слушая песни в своей комнате. Мне нравилось время от времени заходить в комнату и наблюдать за ним.

Впрочем, мне не нравились книги, которые читал отец, потому что они казались слишком сложными. Поэтому я в основном просто читала мангу и играла в консоль.

Его комнату заполняли старые пластинки и компакт-диски. Классика, фолк, рок. Было много музыки, от японской до зарубежной. Я не совсем понимала её, когда была маленькой, но помню, что мне она нравилось больше, чем популярная тогда музыка.

Помню последний день, когда я виделась с отцом. В памяти отпечатался образ того, как он стоит перед входной дверью, повернувшись спиной, как дрожат его плечи, когда он говорит мне прощальные слова.

С тех пор я его не видела.

После двух пересадок я прошла через турникеты ближайшей к пункту назначения станции. Моё внимание привлёк стильный и изысканный городской пейзаж. Я почувствовала себя слегка покинутой, оказавшись одна в подобном месте.

С помощью карты на телефоне я пересекала улицы, забитые магазинами одежды и разных товаров, пока, наконец, не добралась до цели. Ей оказался старый музыкальный магазин.

На нём висела вывеска с названием, которого не было на карте, поэтому я сверилась с адресом из письма. Я определённо там, где нужно.

Магазин был заставлен инструментами, преимущественно гитарами и басами. И пускай снаружи он производил впечатление ветхой лавочки, внутри было чисто и опрятно.

Там были выставлены инструменты разных ценовых категорий, а некоторые из них, на удивление, стоили, как подержанные автомобили. Хотя я много лет играла на фортепиано, магазины музыкальных инструментов были мне в новинку.

Боязливо проследовав вглубь магазина, я вижу продавца лет под тридцать, похожего на участника какой-то группы, который занят за верстаком ремонтом одной из гитар.

Уже окликнув его и спросив о том, знает ли он Хагино, я замечаю бейджик с этим именем у него на груди.

—А!.. Так вы Хагино? Приятно познакомиться. Я Юи, дочь Сакураги(1).

Мужчина отложил инструменты, которые держал в руках, и поклонился.

—Я ждал.

Сказав это, Хагино ушёл в подсобку, а когда вернулся, то держал кое-что большое.

Я видела похожую вещь в папиной комнате. Полужесткий чехол тёмно-серого цвета.

—Сакураги оставил это тебе.

—Ой, спасибо.

То, что я получила, оказалось настолько тяжелым, что почти меня перевесило.

Положив футляр на ближайший табурет, я медленно сдвигаю застежку-молнию и расстегиваю чехол. Сделав глубокий вдох, я поднимаю верхнюю часть, разделённую на половинки.

Как я и ожидала, внутри оказалась белая акустическая гитара.

Я очень хорошо её знаю. Она появилась у моего отца в молодости, ещё до моего рождения. Даже дилетант может сказать что эта гитара, уже довольно старая, очень хорошо сохранилась. Вероятно, потому, что о ней часто заботились.

Меня переполняют глубокие чувства при мысли, что эта малышка, должно быть, была рядом с моим отцом всю его жизнь. От воспоминаний о том, сколько раз отец играл для меня на этой гитаре, становится немного грустно.

—Почему мой отец передал её мне?

—Точной причины не знаю, но в прошлом месяце он приехал сюда впервые за долгое время и сказал: «Пожалуйста, передайте это моей дочери, когда она придёт».

—Ясно…

Помимо гитары внутри лежала тетрадь и что-то типа письма. В тетради оказались гитарные аккорды и советы по игре. Фактически, это рукописный самоучитель. Судя по почерку, его, должно быть, написал мой отец.

—Юи, играешь на гитаре?

—Нет… Раньше я играла на пианино, но на гитаре — нет. Хотя мне было бы очень интересно. Не знаю, смогу ли я. Но… я бы хотела попробовать. Было бы здорово поучиться у отца, но мама запретила видеться с ним…

—Понятно.

—А ещё я хотела бы сочинить песню. У меня нет большого опыта в музыке, поэтому я не очень знаю, как…

—Хм, сочинить песню…

Хагино бросает взгляд на гитару в чехле, скрещивает руки на груди и опускает глаза, словно о чём-то задумавшись.

Затем, взглянув мне в глаза, он спрашивает:

—Хочешь, буду тебя учить играть?

—!.. Вас это не затруднит?

—Сакураги… Мне кажется, твой отец неспроста оставил мне гитару и попросил доверить её тебе. К тому же… — Хагино запнулся. На мгновение он помрачнел, но затем сказал: — Извини, пустяки, — и продолжил.

—Когда я начал играть в группе, будучи студентом, я случайно познакомился с Сакураги. В то время он был довольно известен на местной сцене, и я настоял на том, чтобы он взял меня к себе в ученики, — спокойно поведал он.

Я знала, что мой отец был музыкантом, но не знала, что у него был такой ученик.

—Чуть позже Сакураги женился и покинул группу примерно в то время, когда у них родилась дочь.

—Ясно…

—Кстати, на самом деле мы с тобой уже были знакомы.

—Ах, ой… простите, пожалуйста! — в панике я склонила голову, извиняясь.

Я покопалась в памяти, но всё равно не смогла его вспомнить.

Хагино опустив на меня растерянный взгляд, слабо улыбается.

—Ты была ещё малышкой и, скорее всего, этого не помнишь.

—Я-ясно.

Неверное, он просто пошутил? И всё же неловко встретить человека, который знает меня с детства.

На меня нахлынули самые разные эмоции, и лицо едва не горит.

—Кстати, я ведь работаю здесь именно благодаря Сакураги… Так что хочется чем-нибудь вам отплатить. Вот почему я решил, что смогу научить тебя играть, если ты не против.

—Спасибо большое!.. Я очень вам благодарна.

—Пожалуйста.

Я низко-низко склоняю голову.

Со словами: «Ах да, погоди минутку», — Хагино делает круг по магазину, набирая в корзину товары.

Закончив, он вынимает их один за другим и поясняет:

—Это тюнер-клипса. Он необходим при настройке гитары. Люди с хорошим музыкальным слухом могут обойтись и без него, но лучше его иметь. Это запасные струны. Струны на гитаре — расходник, их нужно менять, когда они изнашиваются или рвутся. А это медиатор… О, это каподастр, его используют для смены тональности, крепя между ладами.

Хагино тараторит так, что некуда и слово вставить.

Я попыталась прикинуть, сколько денег у меня при себе, впрочем, их явно недостаточно. Но он с таким задором представляет мне товары, что язык не поворачивается об этом заговорить.

—…Пожалуй, всё. Это руководство, конечно, для новичков, но в нём есть заметки самого Сакураги, поэтому с ним, пожалуй, будет проще разобраться, чем с теми, что сейчас в продаже. А, и ещё… Хорошо бы и ноты захватить.

—Знаете…

—Чего? А, нужно ещё масло для грифа…

—Не нужно! У меня, как бы, денег…

—Ась? О-о… Пустая моя башка! Прости уж, — ответил он и виновато улыбнулся.

Я же достаю из сумки кошелек и проверяю, сколько у меня есть.

—У… У меня чуть больше тысячи… и всё.

Я не смогла сдержать горькой улыбки.

Впрочем, я ведь не ожидала, что всё так обернётся, а на бо́льшие суммы школьницам рассчитывать не приходится, так что ничего не поделаешь.

—Тогда я дам тебе кое-что из своих запасов, ладно?

—А так разве можно?

—Можно, можно. Подожди минутку, — и Хагино скрывается в подсобке.

А я тем временем рассматриваю то, что он принёс. Одного взгляда на ценники хватило, чтобы понять, что мне ничего из этого не по карману.

«Как же сложно играть на гитаре», — отстранённо думаю я. И ведь верно. Ведь теперь мне предстоит этому учиться, заново учиться играть.

Я вновь становлюсь на путь музыки, с которого когда-то сошла. Вот так ни с того ни с сего.

Мне кажется, об этом я и грезила. Просто искала повод. А ещё на меня сильно повлиял Тодо.

Я хотела быть особенной. Только не знала, как ей стать. А музыка как будто может этому поспособствовать… как-нибудь. Так я подумала.

Папино письмо и его гитара. Произошедшее кажется мне своего рода подарком судьбы.

Хагино возвращается с бумажным пакетом в руках и протягивает его мне:

—Вот, это твой необходимый минимум на первое время.

В пакете почти всё, что он мне показывал.

—Мне точно можно это взять?

—Можно, можно. Я никогда никого музыке не учил, но мне ужас как хочется посмотреть, как ты вырастешь с нуля, — довольно заявил он.

—Спасибо. Я буду стараться!..

Должно быть, мой отец был великим гитаристом, раз уж имел учеников, но меня бросает в дрожь от одной мысли о том, что я дочь подобного человека.

—Теперь, для начала, неплохо было бы выбрать мелодию для тренировки. Есть какие-нибудь предпочтения?

—Предпочтения? Нет, ничего такого… Может, дадите какие-нибудь ре-ком-мен-да-ции?

—Хм-м, что-нибудь… Есть учебники с песнями для новичков, но тысячи йен на них не хватит…

—Мне ещё нужно купить обратный билет, так что сумма ещё меньше…

Жаль, что я не взяла больше денег на такой случай. Интересно, сколько осталось в копилке?

—Тогда, может, это?

Хагино достал из кармана гитарного чехла, лежавшего около верстака, файл, пошелестел его содержимым и выложил на столешницу несколько листов бумаги. На них партитура.

—А что это?

—Это моя песня. Она несложная, так что тебе она будет в самый раз.

—«Ночная синь»(2)…

Вдоль нотного стана бегут ноты, слова и аккорды. «Ночная синь» — название песни.

Яркий и печальный летний образ и цветущая пора юности. Такой вот текст.

Как только я увидела ноты, в голову тут же хлынула мелодия, и я пробую её напеть.

—Видимо, игра на фортепиано не прошла даром. Хорошо читаешь с листа.

—Думаете, у меня получится?

—Должно. К тому же, у тебя хорошо поставлен голос. Юи, ты ведь поёшь?

—Нет, не пою… Так, мурлыкаю под нос дома.

—Понятненько… С удовольствием послушаю, — и Хагино мягко и искренне улыбается, расслабив щёки.

Возможно, он намеренно пытался меня подбодрить, но от этого мне стало очень приятно и радостно.

—Я буду стараться. Буду играть, и петь буду.

—Дерзай. Так странно, что я, ученик Сакураги, сам буду учить его дочь.

—Получается я ученица ученика отца… забавно, правда?… Ах да. Ничего, если я буду звать вас наставником?

—Н-наставником? Это слегка перебор… — смущённо усмехается Хагино.

—Так или иначе, с нетерпением буду ждать возможности поработать с вами, наставник.

Когда вещи были собраны, Хагино проводил меня до выхода, и я ушла.

Чехол для гитары в длину метр с лишним, и когда я несу его на спине, гриф выпирает над головой. Нужно идти осторожно.

Тем не менее, я в восторге от того, что за спиной у меня папина гитара.

Может, стоит дать ей имя. Интересно, папа называл её как-то по-особому?

Размышляя о подобных пустяках, я иду домой вприпрыжку, не в силах скрыть волнения.

Я решила сохранить письмо и гитару в секрете от матери. Запросто могу представить, как она разозлится, если об этом узнает, это же его вещи. И я спрятала их в своей комнате, в шкафу.

К слову, мы с мамой теперь зачастую даже ужинаем по-отдельности. Она всегда была трудоголиком, и, думаю, после разрыва с отцом, ещё глубже ушла в работу. Она строгий человек, но я понимаю, что она по-своему обо мне заботится. Поэтому я стараюсь не говорить лишнего и не хочу доставлять ей неприятностей.

Но где мне тогда практиковаться? Даже если играть на улице, велика вероятность на обратном пути встретить маму. К гитаре возникнут вопросы.

Можно заниматься дома, но это тоже рискованно, ведь мама может неожиданно вернуться. Она может прийти уже в семь вечера, поэтому после школы у меня не так много времени.

Помню, в детстве я подобрала брошенного кота и тайно пыталась оставить его у себя. Я попалась через неделю, и мама очень на меня разозлилась. В конце концов, кота забрал знакомый отца. Но одно дело — кот, а другое — гитара.

Наверное, я теперь стану меньше ходить в библиотеку? Стану реже видеться с Тодо? У меня ведь, если подумать, даже контактов его нет. Да и кроме того, что он любит читать и пишет роман, я ничего о нём не знаю.

Он всегда слушает музыку на своем CD-плеере, но какие исполнители ему нравятся? И что он делает в выходные?

Мне хочется поскорее рассказать ему о случившемся.

Дома, прежде чем войти, я чуть приоткрываю входную дверь и заглядываю в щель, проверяя, что мамы нет. И только после этого шмыгаю в комнату.

Там я ставлю чехол на пол и достаю гитару.

Я ничего не знаю ни о марках, ни о производителях гитар, как, впрочем, не знаю, на что обращать внимание. Когда-то я слышала от отца, что у него было много гитар. Но потом он продал и раздал бо́льшую часть, оставив всего несколько штук.

Кажется, я видела в его комнате эту акустику и ещё две электрогитары. Почему же он теперь передал её мне, хотя никогда с ней не расставался?

Я листаю папину тетрадь с заметками о гитарах. Первым делом стоит взяться за простые аккорды.

Уперев гитару в колени и не зажимая гриф, я ударяю вниз по струнам. Все шесть струн сыграли фальшиво, издав противный звук.

Тогда я подкручиваю колки и пытаюсь снова.

Вибрация натянутых струн через бридж переходит в корпус, где резонирует и вырывается через отверстие посередине. Так в акустической гитаре и рождается звук.

Я не понимаю, хорошо или плохо звучит эта акустика, но моим ушам её тембр доставляет одно удовольствие.

Чтобы сыграть аккорд из тетради, нужно поставить пальцы левой руки на гриф в указанной позиции и зажать струны.

Это оказалось сложнее, чем я предполагала. Струны впиваются в кончики пальцев. Сохраняя положение левой руки, я провожу медиатором в правой по струнам вниз.

Раздался неописуемый, тонкий звук.

Сыграв каждую струну в отдельности, я замечаю, что недостаточно зажимаю струны, из-за чего звук получается грязный, или наоборот жму слишком сильно, из-за чего гитара не звучит вовсе.

Трудно — жуть. Причём трудно по-другому, а не как с фортепиано.

Когда я сыграла еще раз, обращая пристальное внимание на положение пальцев и силу давления, звук стал чище. Это приятно.

Но все музыканты, которых я видела, играли не глядя и так же меняли аккорды. Смогу ли и я так?

В тот день и днём позже, пока мамы не было дома, я постигала основы. Дни напролёт я не могла думать ни о чём, кроме гитары. Я как будто даже во сне практиковалась.

По дороге в школу я снова и снова ставлю левую руку на воображаемый гриф. Некоторые простейшие аккорды запомнились настолько, что складываются сами собой.

Кончики пальцев по-прежнему покалывает, кожа шелушится. Видимо, я играла слишком много.

Прошлым вечером я получила электронное письмо от Хагино, в котором он писал, что, если пальцы начинают болеть, следует сделать перерыв. Если продолжать через силу и усугублять положение, потом какое-то время играть не получится. Он предупредил, но было уже поздно.

Палец болит даже при лёгком касании, так что мне пора отдохнуть.

Сегодня после уроков Тодо снова был в библиотеке, сидел на обычном месте.

В середине июня разрешили включить кондиционер в библиотечном кабинете чуть раньше, поэтому он превратился в своего рода убежище от жары, спрятанное на территории школы. Что вылилось в большую «посещаемость».

Мой стол был уже занят, поэтому сегодня я решила подсесть к Тодо. Медленно выдвинув стул напротив, я опускаюсь рядом.

Тодо, похоже, снова пишет и, погрузившись в работу, не замечает моего присутствия. Рядом уже скопилось несколько линованных листов.

Я заняла место и пошла осматривать книжные полки. С мыслью: «А вдруг», — я направилась в конкретный угол.

И вот.

Книги по теории музыки. Одна о поп-музыке, и другая о классике. Когда я играла на фортепиано, меня особенно увлекала классическая музыка, но теперь меня больше тянуло к популярной. Но знаний много не бывает, поэтому я решаю прочитать обе.

На книгах наклейки с текстом: «Не выдаётся на дом». Это потому что они дорогие? Так или иначе, это удивительно, потому что я не замечала, чтобы другие книги кроме словарей нельзя было брать домой.

Я возвращаюсь на место и раскрываю книгу.

Гаммы. Аккорды. Диатонический лад. Субдоминанта. Доминанта. Септаккорд. Уменьшённый септаккорд. Целый список незнакомых слов в оглавлении.

Не то чтобы мне не нравилось учиться, но тут я сразу упала духом. С мыслями, что вряд ли у меня получится усвоить вообще всё, я принимаюсь за чтение, параллельно делая заметки, чтобы лучше запоминалось.

В процессе я кое-что поняла. Играть гармонии по нотам, написанным до тебя — это одно, а вот понимать, как они устроены, и сочинять их самой — совсем другое.

Вряд ли на вопрос, что делает музыку выдающейся, найдётся чёткий ответ. И тем не менее, люди придумали немало правил, следуя которым, можно создать что-нибудь красивое, к чему они подсознательно будут тянуться.

Так я узнала, что в музыкальной теории существуют неочевидные для слушателя средства выразительности.

По дороге домой беседую с Тодо.

—Значит, теперь ты будешь реже приходить в библиотеку?

—Ну, я буду заходить время от времени, чтобы развеяться. Мне нравится в библиотеке, к тому же…

—К тому же что?..

Я сказала было, что смогу там увидеться с Тодо, но смутилась и придержала язык.

—…Мне ещё так много хочется прочитать! — продолжаю я, чтобы незаметно сменить тему тему, но это звучит наигранно.

—Хочется прочитать… — бормочет Тодо загадочно. — Токава, не хочешь ещё раз прочесть мой роман?

—Конечно хочу. Почему спрашиваешь?

После непродолжительного молчания он отвечает:

—Я подумываю в скором времени подать заявку на писательский конкурс. Но боюсь, что меня раскритикуют.

—На конкурс…

—Честно говоря… я уверен в своей работе. Поэтому опасаюсь, что если её подвергнут жёсткой критике, это меня подкосит сильнее, чем я могу вынести.

—Знакомое чувство.

Накатывают воспоминания о последнем конкурсе пианистов. У меня щемит в груди, и я крепко стискиваю форменный галстук.

—Я тоже участвовала конкурсах, но по игре на пианино. В последний раз мне казалось, что я играю как надо. Без ошибок. Но в итоге выиграла только серебро, — рассказываю я, и от досады неосознанно сжимаю у груди кулак. — Папа тогда сказал, что у судей есть свои предпочтения. Кому-то нравятся свободные и непринужденные выступления, а кому-то — правильность и точность. В конце концов, ведь слушают и судят люди с разными вкусами. Хотя, наверное, это всего лишь оправдания.

—…С разными вкусами, значит.

—А потом я бросила пианино. Эта критика и то, как просто они отбросили мои старания — просто ужас. Это, конечно, не совсем творчество, но кажется, я тебя понимаю, Тодо.

Тодо потупил взгляд, и уголки его губ слегка изогнулись.

—Вообще, думаю, любое произведение, когда выставляется на всеобщее обозрение, заслуживает критики. Особенно, если за него платят. Ведь ценность работы определяет публика.

—…Мне кажется, что работа ценна уже просто потому, что создана. Для меня создание чего-то с нуля — это потрясающе. Неважно, будут её считать шедевром или провалом, продаётся она или нет. Ценность для других — это всего лишь бонус.

Тодо промолчал.

Мы поднимаемся на пешеходный мост в тишине.

Но молчание не удушает. В воздухе витает странное ощущение, словно мы каким-то образом можем читать мысли друг друга.

Сменился сигнал светофора, и рёв проезжавших по магистрали машин на мгновение стих. И тогда, стоя посреди пешеходного моста, Тодо произносит:

—Мне кажется, творчество — это самая прекрасная вещь на свете.

—Почему? — я поворачиваюсь в его сторону и он тоже смотрит на меня.

—Скоро поймёшь.

—В смысле?

Заметив недоумение на моём лице, Тодо слегка приподнимает уголки губ, ничего не говоря.

Я впервые увидела подобное выражение. Прохладную улыбку и взгляд, который словно видит всё насквозь. Не понимаю, что он хочет мне этим сказать?

Видимо, он гораздо дальше от меня, чем я думала.

(1) Хагино и Сакураги — «цветочные» фамилии. Хагино (萩野) означает «поле леспедецы», Сакураги (櫻木) — «вишнёвое дерево» (прим. пер.).

(2) «Ночная синь» (Yoru ni Ai) — название песни из первого альбома Tsukuyomi (прим. ред.).