Том 1. Глава 47

Медсёстры на посту то и дело бросали косые взгляды на Тхэсопа, собиравшего инструменты для перевязки. Он и раньше чувствовал на себе их излишнее внимание, но стоило ему поднять голову, как девушки тут же принимались усердно изучать графики или отворачивались, делая вид, что страшно заняты.

—У меня что-то на лице? — в лоб спросил он самую молодую медсестру.

Та растерянно замахала руками.

—Нет-нет, что вы!

—Тогда почему вы все на меня так смотрите?

Стоило Тхэсопу обвести взглядом остальных, как те мгновенно испарились: одной срочно понадобилось в уборную, другой — проверить чью-то карту. Он продолжал выжидающе смотреть на младшую медсестру.

—Ну… это… то есть… — запинаясь, начала младшая. В памяти всплыло предупреждение начальницы Шин: если кто-то хоть словом обмолвится о деле пациентки Ли Мёнджун — будет отвечать. Собравшись с духом, она всё-таки спросила: — Вы… сами будете делать перевязку, доктор Ли?

Обычно за день до выписки врач осматривал шов и объяснял пациенту, как самостоятельно менять повязку. Тхэсоп привычно собирал пластыри и ножницы, готовясь проинструктировать Мёнджун, но после вопроса медсестры осёкся. Он вдруг понял, что ситуация может выйти неловкой, и, кажется, его чрезмерная забота о пациентке уже стала главной темой сплетен в отделении.

—Я посмотрю по обстоятельствам. Если что, позову вас позже.

—Хорошо, доктор.

Девушка поспешно юркнула за стойку. Тхэсоп же зашагал по притихшему коридору, невольно напевая себе под нос.

Был вечер воскресенья. Посетители уже разошлись, в отделении остались лишь дежурный врач да пара медсестер. В палатах воцарилась тягучая, почти осязаемая тишина. Это была их последняя ночь в больнице — и его последние выходные на дежурстве рядом с ней.

Может, предложить ей завтра пройтись по аллее возле больницы? Обойти библиотеку. Если самочувствие позволит — дойти до главного корпуса… С этими мыслями Тхэсоп постучал в дверь палаты.

—Входите.

—Привет, — он весело вскинул руку, но Мёнджун ответила лишь слабой, едва заметной улыбкой.

—Долго спала? Лицо немного припухло.

—Да так… то засыпала, то просыпалась.

—Если было скучно, позвонила бы. Хоть кофе бы вместе выпили.

Мёнджун тихо усмехнулась. В улыбке чувствовалась усталость.

—Завтра в девять осмотр у профессора, а потом выписка. Месяц нельзя принимать ванну. В душе следи, чтобы вода не попадала на шов. А вот это — пластыри для послеоперационного шва.

Тхэсоп поставил на кровать металлический лоток с материалами.

—По идее, я должен осмотреть рану и показать, как клеить пластырь, но… тут такое дело.

Детям с хрупким телосложением и маленьким сердцем во время операции обычно вскрывают грудную клетку по центру и раздвигают рёбра. Но взрослой женщине ломать рёбра не было необходимости. Поэтому, учитывая, что она не замужем и ей важен внешний вид, разрез сделали под правой грудью. Доступ сбоку сужал поле зрения хирурга, усложнял работу и отнимал больше времени, зато рубец ложился по естественной линии груди и оставался почти незаметным.

—Думаю, тебе будет неловко, так что я попрошу медсестру Чон зайти к тебе позже.

Тхэсоп видел её тело во время операции, но тогда это было лишь тело пациента. Сейчас же, когда к делу примешались личные чувства, всё изменилось. Он понимал: для Мёнджун будет лучше, если перевязку сделает женщина.

—Тхэсоп.

—Мм? — он поднял глаза.

Мёнджун молча смотрела на него. Нужно было что-то сказать, но слова не шли. Тхэсоп мягко улыбнулся, всем своим видом показывая: «Говори что угодно, я слушаю». Она на мгновение зажмурилась, а потом, закусив губу изнутри, произнесла:

—Спасибо тебе… за всё.

Она знала: если не скажет этого сейчас, потом не сможет. Мёнджун мысленно приказала себе собраться. Впереди был тяжелый разговор, и она не имела права дрогнуть в самом начале.

—Ты чего это? Говоришь так, будто мы…

«...больше не увидимся», — хотел закончить он, но осекся. Виноватое выражение её лица сказало всё за неё. Так вот к чему была эта торжественность? Тхэсоп не сводил с неё пристального взгляда, а Мёнджун, избегая его глаз, начала медленно расстегивать пуговицы на больничной рубашке.

—Делай перевязку сам. Чего тут стесняться. Ты же всё видел во время операции.

—Ли Мёнджун.

—Глупо стесняться врача.

—Мёнджун.

—Мы всё равно больше не увидимся.

Тхэсоп снова позвал её, но Мёнджун продолжала говорить, расстёгивая пуговицу за пуговицей. Ткань разошлась, обнажая бледную кожу и изгиб груди. Тхэсоп резко перехватил запястье, не давая развести полы одежды.

—Что ты делаешь? — тихо спросил он.

—А сам не понимаешь? Ты же собирался делать перевязку.

—Речь не о перевязке. Я правда не понимаю. Зачем ты так?

Его тёмные глаза смотрели прямо. Мёнджун выдержала этот взгляд.

—Сегодня приходил оппа. Я решила к нему вернуться. Как только поправлюсь, мы поженимся.

Тхэсоп замер. Он смотрел на неё, и его зрачки то расширялись, то сужались. Мёнджун показалось, что время вокруг них остановилось.

Да. Пусть бы оно остановилось. Пусть бы этот момент замер и сразу перескочил на утро через год, через два, через десять. Чтобы однажды, случайно вспомнив о нём, ты лишь сплюнул: «Чёртова стерва», — и стряхнул это воспоминание как пыль. Чтобы забыл меня. Встретил хорошую женщину и прожил счастливую жизнь.

Нет. Не так. Если бы можно было повернуть время вспять, лучше было нам вовсе не встречаться. Пусть бы всё началось и закончилось тем дождливым днём у вращающихся дверей больницы, когда я столкнулась с тобой спустя десять с лишним лет. Пусть бы это оказался всего лишь сон — мой собственный, одинокий, разыгравшийся в воображении. Сон, от которого просыпаешься, зеваешь, потягиваешься и забываешь всё без остатка, оставляя в памяти лишь тёплое, бережное ощущение.

—Что ты такое говоришь?

—Я благодарна тебе за заботу, правда. Но пора возвращаться в реальность. Поиграли в больницу — и хватит.

—Ты в своем уме?! — он сжал её руку крепче.

—Абсолютно, — она попыталась вырваться.

—Собираешься вернуться к нему? К бывшему жениху, который тебе изменил? И не просто изменил, а с дочерью любовницы твоего отца? Ли Мёнджун, ты серьезно?

—Да.

Тхэсоп долго смотрел на неё. Его взгляд проходил насквозь, выворачивал её душу наизнанку, проникая до самого дна и потаённых страхов.

—Почему? — наконец спросил он.

Он всегда так делал. Ловил её в моменты самой большой слабости, в моменты опасности и боли, и требовал ответа. Ни отец, ни мать, ни Чонгюн никогда не спрашивали «почему». Только он.

Мёнджун всегда ненавидела это в нем. Ей хотелось бежать, кричать, умолять его: «Пожалуйста, сделай вид, что ничего не замечаешь». Потому что он спрашивал о том, о чём другие предпочитали молчать. Неизбежно ворошил то, что она прятала. Она ненавидела его за это. И вот опять.

—Он сказал, что совершил ошибку. Просил вернуться. Обещал, что теперь всё будет иначе. Мы слишком долго были вместе, чувства просто притупились, вот и всё. А сегодня я поняла, что не хочу его отпускать. К тому же, я с тобой тут немного пофлиртовала — считай, отомстила ему за измену, теперь мы в расчете.

—Пофлиртовала? — его лицо превратилось в каменную маску. — Я для тебя был… способом выместить злость?

—Именно. Способом выпустить пар.

—Повтори.

—Да хоть сто раз. Ты был просто отдушиной. Интрижкой. Инструментом для мести...

На третьем повторе он разжал её запястье.

—Какой же я… идиот… — он произнёс это с ледяным спокойствием, развернулся и вышел.

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что у Мёнджун заложило уши. Ей показалось, что она стоит на краю бездны, и этот звук стал последним толчком, отправившим её в пустоту.

Тхэсоп шел, не разбирая дороги. Миновал коридор, вылетел на лестницу и начал спускаться. С четырнадцатого этажа вниз, не переводя дыхания. С каждым шагом кровь закипала всё сильнее, пока ярость не стала почти физически невыносимой. Он с размаху ударил кулаком в стену. Раз, другой. От боли в руке в голове немного прояснилось, и он бессильно опустился на ступеньку.

«Способ выпустить пар».

Эта фраза крутилась в мозгу, обесценивая всё, что между ними было. Если она хотела ударить побольнее, то попала в самую цель. Мёнджун всегда умела выворачивать его наизнанку. У неё был редкий дар — одной фразой заставлять его глаза гореть от бешенства.

Так было и в школе. «Гнусно», «тошнотворно» — так она называла его. Припоминала его мать, называла «сыном любовницы». Она выплевывала эти острые, как осколки стекла, слова, даже не моргнув. А потом до самого выпуска делала вид, что его не существует.

История повторилась с пугающей точностью, как и десять лет назад. Сначала открывает сердце, улыбается, а потом ранит и холодно отстраняется. Эта её дурная привычка никуда не делась. Однажды я обжёгся, поэтому не должен был позволить случиться этому снова. Но опять повёлся на её улыбку. Как идиот.

Тхэсоп тяжело вздохнул, пытаясь унять клокочущую в груди обиду. «Интрижка», «флирт» — какими же жалкими теперь казались эти недели.

Если для неё это было просто лекарство от скуки, которым она заполняла больничные будни, то и мне достаточно считать её таким же развлечением. Пусть идёт к своему бывшему жениху, который изменил ей, — кому нужна женщина, способная вернуться к такому? Скатертью дорога. Я ничего не теряю. Достаточно просто больше не смотреть в её сторону.

Он пытался так думать. Но злость не уходила. Наоборот, она бурлила где-то под ребрами. Как можно было так играть чужими чувствами? И почему именно с ним?

Это что — расплата? Раз уж однажды я стерпел, значит, можно и второй раз так со мной поступить? Когда она решила вернуться? В ту ночь, когда мы впервые поцеловались? Или вчера?

И что значит «интрижка»? Всё, что между нами было, — плод моего воображения? Для неё это просто что-то мимолётное? Смешно. Неужели я похож на идиота, который не способен отличить настоящее от пустоты?

Тхэсоп вскочил и рванул обратно вверх по лестнице.

Я ей так просто это не спущу. Она ответит мне, какого черта всё это устроила. Неужели она думает, что я настолько туп, что поверю в эту чушь про «отдушину»? Её улыбка, её взгляд — это не могло быть притворством. Я знаю, что не могло.

В прошлый раз она тоже вынесла приговор без объяснений. Тогда я был молод, а она — слишком ранена своим горем, чтобы я мог требовать правды. Но не в этот раз. Я добьюсь от неё слов — извинений, оправданий, чего угодно, лишь бы это было правдой.

Тхэсоп ворвался в палату, едва не выбив дверь.

—Ли Мёнджун, ты думаешь, я…!

Палата была пуста. Окно распахнуто, жалюзи хлопали на ветру. Простыня на кровати смята. Из ванной доносился шум воды. Тхэсоп подошел и со всей силы затарабанил в дверь.

—Ли Мёнджун, выходи! Выходи и объяснись нормально!

Вода стихла, но дверь не открылась. Тхэсоп прильнул ухом к косяку. Послышался тихий всплеск.

—Я знаю, что ты там. Выходи!

Он постучал снова. Еще пара всплесков, и дверь со скрипом отворилась. Лицо Мёнджун было влажным от воды, но глаза — красными и опухшими.

—Зачем так унижаешься? — бросила она, пытаясь пройти мимо него.

Тхэсоп перехватил её за плечи и развернул к себе. Заплаканные глаза, красные пятна на лице — следы долгой истерики.

Почему ты плачешь? Почему — ты? И в тот же миг понял. С тобой что-то случилось.

—Ты плакала?

—Нет.

Она отвернулась. Тхэсоп удержал её за плечи и всмотрелся в глаза, где ещё не исчезла краснота. Она лгала. Пыталась скрыть что-то, что задело её до глубины души. Что-то, в чем ей было мучительно стыдно признаться даже ему.

—Что произошло? Что случилось такого, из-за чего ты решила сделать мне больно и вернуться к этому подонку?

—Не строй догадок, — ледяным тоном оборвала она его и этим лишь подтвердила подозрение.

—В тот день, десять лет назад, было так же. Ты наговорила мне гадостей именно тогда, когда вся школа узнала правду о твоей семье. В тот день, когда отец бросил тебя.

Мёнджун вскинулась, глядя на него с яростью, но Тхэсоп заметил, как в её глазах снова заблестели слезы. Тонкие запястья в его руках мелко дрожали. Её боль отозвалась в его груди резким уколом, но он продолжал давить.

—Второй раз я этого не приму. Я не уйду, пока ты всё не объяснишь.

—Это моё дело. Тебя оно не касается.

Она до последнего пыталась выстроить между ними стену.

—Чтобы потом через десять лет встретиться и отделаться сухим «прости»? Сначала ранишь, а потом говоришь, чтобы я не вмешивался? Кто ты такая, чтобы так обращаться с людьми? Какая бы ни была у тебя боль — это не даёт тебе права быть такой жестокой. Ни со мной, ни с кем-либо ещё.

Губы Мёнджун задрожали от обиды.

—Я же просила — оставь меня! Считай, что тебя просто укусила сумасшедшая, зачем устраивать сцены?

Тхэсоп вспыхнул.

—«Устраивать сцену»? Спросить, почему женщина, поцеловав меня, на следующий день заявляет, что возвращается к бывшему, — это теперь «устраивать сцену»?

—Ты можешь просто сделать вид, что ничего не было? Пожалуйста…

—Нет. Если в тебе есть хоть капля совести, если между нами было хоть что-то настоящее, ты обязана всё рассказать. Ты поступила подло, и я имею право знать почему. А что я буду делать с этой правдой — злиться или уходить, — это уже мое решение. Если я для тебя хоть что-то значу, не ври мне.

Мёнджун долго смотрела на него, и эта безмолвная дуэль казалась бесконечной.

—Неужели тебе даже не жаль? — тихо спросил он.

Мёнджун судорожно вздохнула. Ей было не просто жаль — ей было тошно от самой себя. Она не хотела произносить эти слова вслух, не хотела позориться, но Тхэсоп был прав: он заслужил правду.

Постаравшись говорить как можно сухо, она начала перечислять факты.

—Приходила Юн Соль. Принесла торт из моей любимой кондитерской. С кольцом на пальце, точь-в-точь как моё. И сказала, что мой покойный отец всё это устроил ради меня. Что, мол, ему было жаль, что я повторю судьбу матери. Что это он с небес всё разрушил, чтобы разорвать помолвку. Чтобы я… не жила, как она…

Её голос сорвался. Лицо исказилось от боли, глаза наполнились слезами. Она попыталась продолжить, делая глубокие вдохи.

—Тхэсоп… она сказала, что маму… что ей её «жалко». Я… я просто не могу этого вынести. Мне кажется, я сойду с ума от этой ярости… Я не могу их простить!

Мёнджун закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала, оседая на пол. Тхэсоп слышал этот сдавленный, полный муки всхлип, и каждый звук тяжёлым камнем ложился ему на сердце.