Том 4. Глава 25

(Линда…)

«Что…»

Тада Банри с трудом разлепил веки. В постели. В собственной квартире.

«Линда…» — пронеслось в голове.

Ошеломлённый, он почувствовал жар своего же выдоха на щеке.

Сон? Только тогда почему в животе до сих пор пляшет живое, настоящее тепло? Сердце колотится, как бешеное, никакое «остаточное явление» так не умеет.

Байковое одеяло, которым он накрылся с головой, промокло насквозь. В полутьме комнаты витал его собственный запах. Скрючившись комочком, Банри напоминал зверька, забившегося в глубокую нору.

Он шевельнулся, с трудом высунул голову наружу — и в ту же секунду на тумбочке заверещал телефон.

Утро.

Перед глазами — привычная однокомнатная клетушка. Его клетушка. Живет один. Бежево-белые тона, текстура дерева. И полнейший хаос.

Даже сам Тада Банри понимал: бардак знатный.

Подниматься не хотелось. Он лишь повел глазами. На обычном месте напротив телевизора — раскрытый ноутбук, недопитая бутылка газировки, пустая пачка чипсов. И палочки для еды. Он терпеть не мог пачкать руки, поэтому ел чипсы палочками. Мыть их, конечно, лень, поэтому он набирался наглости и на кассе в магазине заявлял тоном заправского офисника: «Палочки, пожалуйста!». Пока ни разу не отказали.

Вокруг подушки на полу — целая галактика из зарядки, жвачки, сумки, кошелька, журнала, носков, платков, салфеток и непонятных клочков бумаги. Дальше, во внешнем космосе, — разбросанная одежда, конспекты лекций, рекламные листовки. Всё вперемешку.

На полу застыл параллелограмм.

Тень от табурета.

Сквозь щель в занавесках цвета яичного желтка, висящих на двух окнах — западном и северном, — пробивался утренний свет. Ровный прямоугольник падал на пол, и в нём танцевали пылинки. «Утро», — лениво подумал он. Ярко. Сегодня снова хорошая погода.

Если хочешь успеть на первую пару — вставай сейчас.

Но Банри не только не встал, но даже не смог выключить будильник. Грудь тяжело вздымалась.

Рука, которую он попытался вытянуть, налилась свинцом. Ноги не слушались, сбросить одеяло — непосильная задача. Он просто уткнулся затылком в подушку и тупо уставился в потолок.

Свет слепил глаза, мерцая за ресницами. Он нахмурил свои лохматые, как у дворняжки, брови (не прикасался к ним с прошлого месяца, когда парикмахер навёл порядок) и просто терпел противный звон.

В Токио пришел июль.

Три месяца прошло с переезда.

Кожа липнет — ночная жара сделала своё дело.

Он всё ещё лежал в постели, пропитанной его температурой и потом. Прижал тыльную сторону ладони ко лбу. Лоб горячий и влажный. Даже к собственному телу противно прикасаться.

Куда подевалась ночная прохлада?

Или тот сон — не сон?

В сырое душное утро он моргнул, с трудом отбросил пальцами прилипшую чёлку. Не верилось, что всё приснилось. Такого просто не могло быть.

В доказательство уголок губ саднил в такт сердцебиению. Губу жгло, распухло, сжать её не получалось. Наверное, стадия «икари», или «мацумото киёси», или «круто, когда губы большие!»... Ладно, не важно. Опухоль заметил даже он сам.

Прошлой ночью Банри поскользнулся в собственной комнате.

Со всей дури приложился лицом об пол и разбил губу. Кровь хлестала. Повезло, что передние зубы не выбил.

Дрожа от боли и шока, он только и смог — зажать ранку салфеткой. Кровь капала на подбородок. Тащиться в травмпункт казалось перебором. Пока он мучительно раздумывал, что делать, кажется, снова уснул. Прямо в обмороке.

На полотенце, которое подложил под голову, — кровавые пятна. На простыне. На футболке. На салфетках, разбросанных по комнате. Засохшая кровь.

И —

«ЛИНДА!»

—Будильник всё ещё орал, как оглашенный.

Противный звук, будто кто-то невидимый кричит и плачет.

Банри изо всех сил зажмурился. Кое-как, непослушной правой рукой, схватил телефон, вырубил будильник и скатился с кровати.

Ноги не держали. Он рухнул на колени и согнулся, как старик. Корпус не удержать. Даже себя поддерживать — ни сил, ни желания.

Он лежал ничком, словно в глубоком поклоне, закрыл лицо рукой, выронил телефон и простонал:

—Почему всё так...

Воспоминание. Иначе не назвать. Взрывная волна эмоций накрыла с головой.

Что происходит с ним прямо сейчас? Что случилось ночью? Он не до конца понимал. Знал только одно: прошлой ночью «прежний он» ненадолго вернулся.

Несколько часов назад, среди ночи, он внезапно проснулся. И в этом теле определённо сидел тот самый Тада Банри — тот, который потерял память.

«Ах! Я вернулся! В своё тело!» — мысль выпрыгнула, как рыба из воды. Чья она — уже не важно. Главное, это тело, или мозг, так подумали.

А потом удивление, радость, растерянность, нетерпение, страх — все чувства разом устремились к одной цели.

«Хочу к Линде!»

Только этого и желал Тада Банри.

Не к маме. Не к папе. Не домой. А к ней. К единственному человеку.

Эту женщину звали Хаясида Нана. Её называли Линдой. У неё — гибкое тело. Когда-то она приходилась ему подругой. А сейчас — сэмпай в кружке.

И…

—Ах… — каждый вздох отдавался болью в груди.

Как это работает?

Он всё ещё сидел на корточках, извивался, пытался глубоко дышать. Медленно вдох, выдох — вернуть контроль. Но грудь и живот свело судорогой, грудная клетка сжалась, будто чего-то боялась, — нормально дышать не получалось. На грани паники и нехватки воздуха он бессознательно тряс диафрагмой и терся лбом об пол.

Мысли, пытающиеся сбежать от реальности, подумали: «Вылитая "плакальщица"». Он видел такой обычай по телевизору где-то в Азии. На похоронах специально нанимают женщин, которые громко рыдают, иногда впадая в транс. Тогда Банри подумал: «Увидел бы — отпугнуло». А теперь сам сидел в такой позе, и спина ходила ходуном. Каждая клетка вибрировала, будто вот-вот рассыплется.

«Всё к черту», — подумал он о своём состоянии.

Он и так знал: прежний Банри безответно любил Линду.

Достаточно взглянуть на их совместное фото, где они улыбаются. Сразу ясно: «Влюблён. Точно влюблён. Без вариантов».

И когда он снова встретил Линду в университете, она ему сразу понравилась. И внешне, и внутренне. А когда узнал об их прошлой связи, стала для него ещё дороже. Линда давно для него «особенная».