Том 1 · Глава 19. Шторм

Надо признать, что канцлер Меттерних был талантлив, а австрийское правительство — достаточно крепким, чтобы не бояться нападок буржуазии.

Высшая знать в то время горой стояла за правительство, и её могущество ни в чем не уступало силе капитала. Возможно, аристократы и испытывали нехватку в иных ресурсах, но уж зерна-то у них было в избытке.

У каждого были поместья с толпами крепостных и полные закрома. Правительство могло легко закупить у них хлеб для помощи населению.

Заговор капиталистов был очевиден. Ещё до кризиса власти выделили деньги на закупку зерна у дворян для создания государственных резервов.

С началом забастовки правительство ввело зерно на рынок, обеспечив Вену хлебом, однако былое процветание города исчезло. Глядя на замерший, пребывающий в упадке рынок, многие в правительстве не на шутку встревожились.

Министр внутренних дел Фишер с беспокойством заметил:

—Господин канцлер, так продолжаться не может. Проблему с хлебом мы решили, но других товаров по-прежнему не хватает. К тому же, теперь, когда капиталисты закрыли заводы, рабочие лишились заработка. Боюсь, деньги у них скоро закончатся. И тогда…

Меттерних холодно усмехнулся:

—Не извольте беспокоиться, это ненадолго. Помните, что с каждым днем забастовки капиталисты теряют звонкую монету, а мелкие лавочники и вовсе долго не протянут! Впрочем, мы и впрямь не можем сидеть сложа руки. В этом деле участвуют и некоторые дворяне. Я попрошу эрцгерцога Людвига переговорить с ними: если они примкнут к капиталистам, мы лишим их дворянской чести. Стоит кому-то одному пойти на попятную, и дело пойдет как по маслу. Капиталисты — это не монолит; как бы они ни были недовольны, против собственной выгоды они не пойдут!

И действительно, не прошло и недели, как забастовка захлебнулась, закончившись поражением капиталистов.

Дворян, втянутых в забастовку, убедили первыми.

Неужели им была совсем не дорога дворянская честь?

Ради сиюминутной наживы они опустились до того, что связались с торгашами, вконец опозорив своё сословие.

В ту эпоху большинство дворян ещё не успели превратиться в капиталистов. На выскочек из торгово-промышленной среды они и без того поглядывали свысока, так что пришло время предать их праведному гневу.

Их перестали звать на дворянские приёмы, а на их приглашения отвечали отказом. Друзья и родня принялись их вразумлять.

Радикально настроенные аристократы и вовсе требовали изгнать этих павших собратьев из своего круга, что многих не шутку напугало.

Австрийские капиталисты были политически бесправны. Получить титул было трудно, а потерять его — страшно.

Под таким давлением дворяне бросили капиталистов и вышли из забастовки.

Некоторые рассуждали: — Если нужно поднять зарплату — поднимем; в крайнем случае, перейдём на бесплатный труд крепостных.

Впрочем, таких глупцов было меньшинство. Большинство понимало: любая уступка приведёт к росту расходов на рабочую силу в будущем.

Мечты о крепостных были напрасны. Призывы к отмене крепостного права становились всё громче и весомее, и это не были пустые слова.

Стоило появиться первой трещине, как природная жажда наживы взяла верх, и союз капиталистов рассыпался.

Никто не хотел жертвовать собой ради общего блага. Видя, как конкуренты открывают лавки и зарабатывают, остальные чувствовали себя обманутыми. Зачем рисковать собой ради чужой выгоды?

Первая контратака буржуазии провалилась из-за отсутствия чёткой организации и каких-либо обязательств между её участниками.

Франц не удивился. Без блокады поставок зерна и угля заставить правительство пойти на уступки было невозможно.

А это как раз и было капиталистам не под силу. В то время австрийское дворянство обладало огромной властью; в их поместьях производили и хлеб, и уголь. Если капиталисты отказывались торговать, разве дворяне не могли привезти и продать всё сами?

У вас контракт на закупку? Будет вам, неужели в такое время вы ждёте, что кто-то будет соблюдать правила игры? Те, кто эти правила устанавливает, всегда имеют право переписать их под себя!

Понимая это, Франц втайне пожалел, что сам не запасся товарами впрок. Во время забастовки цены в Вене взлетели почти вдвое.

—Рауль, сколько зерна из моих поместий мы можем пустить в продажу?

—Ваше Высочество, согласно вашему распоряжению, в этом году мы зерно не продавали. Однако в разгар забастовки мы передали правительству полтора миллиона фунтов пшеницы для оказания экстренной помощи. За вычетом доли на собственные нужды, у нас осталось около трех миллионов восьмисот шестидесяти тысяч фунтов, — ответил Рауль.

(1 фунт = 0,45359237 кг)

Франц, разумеется, знал о поставках правительству. Его поместье находилось всего в тридцати километрах от Вены, и в такой кризисный момент он, как наследник империи, проявил принципиальность.

Три миллиона восемьсот шестьдесят тысяч фунтов — цифра внушительная, но в переводе на тонны это всего лишь около тысячи семисот пятидесяти с лишним тонн. Продажа принесла бы лишь две-три тысячи золотых монет.

И это без учёта затрат. Во всех императорских поместьях крепостных уже освободили, так что оплата труда рабочих съедала значительную часть прибыли.

—Приготовься. Как только пшеница подорожает более чем на двадцать процентов — продавай всё без остатка, — немного подумав, распорядился Франц.

Он знал: капиталисты не сдадутся и начнут задирать цены. Стоимость зерна в Вене неизбежно взлетит.

Индустриализация шла полным ходом, и пшеницу покупали в основном мучные заводы. Даже при высоких рыночных ценах закупочная цена на мельницах оставалась скромной.

Главным преимуществом поместья Франца была близость к Вене. Однако в преддверии возможного мятежа это становилось недостатком: земли могли разорить непокорные солдаты.

Держать огромные запасы зерна в такое время было рискованно, и хотя он знал, что после венгерского восстания в следующем году цены взлетят ещё выше, сейчас ему приходилось скрепя сердце распродавать запасы.

В грядущей экономической схватке между капиталом и властью спекуляция на ценах была верным способом быстро разбогатеть, но положение Франца обязывало его оставаться в стороне. Иначе, если бы его примеру последовали другие дворяне, канцлеру Меттерниху пришлось бы совсем несладко.