Том 1 · Глава 23. Визит (4)

На лице Роджерса, скрытом в тени, особенно чётко выделялась родинка-слезинка под левым глазом.

Рейчел невольно кивнула, словно зачарованная. Роджерс, слегка улыбнувшись, сцепил руки в замок.

—Честно говоря… мне не особенно по душе семья Отис.

Рейчел распахнула глаза. Такое признание она точно не ожидала услышать под видом «секрета».

—Но вы ведь говорили, что чувствуете себя частью семьи.

—Это правда. Но, мисс Ховард, в мире есть не только семьи, где все любят друг друга, как самих себя. Иногда именно из-за того, что они семья, люди бывают особенно жестоки, причиняют друг другу боль. Порой самые страшные отношения именно между родными.

Эти слова больно кольнули Рейчел в самое сердце.

Роджерс спокойно продолжил:

—Я приехал в Бертранд ради друга. Он искренне любил Отисов.

—Ваш друг… он…?

Он ответил ей улыбкой. Рейчел поняла, что это означает, и опустила голову, почтив память усопшего.

Глядя на розы у качелей, Роджерс заговорил снова:

—Я здесь уже давно, но так и не понял, что мой друг находил в них такого прекрасного. С молодым мистером Аланом я, к слову, тоже не слишком-то лажу. Вы, вероятно, уже заметили.

Теперь Рейчел поняла, почему в тот день, когда они столкнулись в залитом утренним солнцем саду, он с усмешкой назвал Алана «раздражающим».

Он проговорил тихо, почти холодно:

—Вот как. Стоило это вслух сказать, и всё стало яснее.

Ему надоело. И Отисы, и Бертранд.

—Хотя… пока уезжать не собираюсь.

Мгновение, и холодная отстранённость, будто сон, рассеялась. Роджерс взглянул на Рейчел, продолжая слегка шевелить сцепленными пальцами.

Всегда лучезарный, он теперь казался просто чистосердечным, искренним юношей.

—Вот такой у меня секрет. Сказать вслух оказалось куда легче, чем я думал. Наверное, мне давно хотелось кому-то выговориться?

Он тихо рассмеялся и посмотрел ей прямо в глаза.

—А как насчёт вас, мисс Ховард?

—Меня?

—Не было ли у вас ни разу желания выложить всё: тайны, тревоги… что-нибудь, что давно лежит на сердце?

Мои тайны, мои тревоги.

Хотела ли я когда-нибудь об этом рассказать?

Рейчел подняла взгляд к небу. Сквозь серую пелену облаков пробивался слабый солнечный луч. Ответ пришёл быстро.

Нет. Ни разу.

Точнее, даже мысли не возникало, что можно кому-то довериться.

Роджерс мягко заговорил с девушкой, которая только и делала, что бездумно смотрела в небо:

—Представьте, что вы говорите вслух, как будто сами с собой. Можете считать меня мебелью. Или, скажем, просто кустом роз.

Он легко коснулся пышного бутона, цветок был с детскую голову. Весенний ветерок принёс с собой сладкий аромат.

Рейчел слабо улыбнулась, но снова замолчала. Внутри неё всколыхнулось нечто старое, знакомое, болезненное. Что-то, что долго пряталось.

Но вот впервые это вырвалось наружу, взорвавшись так стремительно, что остановить уже не было сил.

И из этих осколков полились слова:

—Раньше у нас всё было прекрасно.

Стоило прорвать плотину, остальное пошло само. Будто она всё это время ждала этой минуты.

—Мама — племянница лорда Олифанта, папа был владельцем обширных земель. Они любили друг друга всем сердцем. Я была у них одна, и они души во мне не чаяли. Хотели дать мне только самое лучшее.

—Прекрасное было время.

—Да.

Рейчел опустила взгляд на свои огрубевшие руки. Да, всё так. Как и сказал Роджерс — это было действительно прекрасное время.

—Семья Ховардов была обеспеченной, хотя и не слишком влиятельной. Когда я уехала в пансион, родители стали часто ссориться… Потом отец занялся бизнесом.

Только после его смерти Рейчел узнала правду: он не справлялся с мамиными капризами и жаждой роскоши. Именно поэтому он, вопреки всему, пошёл на риск.

Ради любимой жены, которую всё равно обожал.

Финалом стала гибель семьи. После его смерти от Ховардов остались лишь особняк и крохотный надел земли. Ничего, что можно было бы оставить дочери и супруге.

Она ненадолго замолчала. Роджерс слушал её в тишине. Его взгляд придавал ей сил, и она заговорила вновь:

—Потом умер мой отец... и мы с матерью потеряли всё. Один из дальних родственников отобрал у нас всё наследство. Оказалось, что в завещании сказано: наследник должен быть мужчиной. Это условие ввёл прадед, у него были ужасные отношения с дочерью.

—Как несправедливо…

—Мы не могли нанять адвоката, чтобы отстоять наши права. На моё имя не было никакого фонда. В итоге мы оказались на улице. С того момента с мамой начались настоящие разногласия. Она хотела жить, как прежде, но это было невозможно.

—И что же вы сделали?

—Что я могла, если я любила её? Плакала. Умоляла. Искала любую возможность заработать хоть немного, хоть чем-то помочь…

Рейчел сглотнула.

—Иногда я даже подумывала просто последовать совету матери и продать себя богатой семье.

Это была правда. И никто об этом не знал, ни её лучшая подруга Маргарет, ни даже любимая наставница.

Роджерс слушал её с мрачным лицом.

—Мисс Ховард…

—Конечно, я быстро отказалась от этой мысли. Просто начала избегать разговоров с матерью.

—…

—Я убегала, отворачивалась, закрывалась… пока в итоге не оказалась в Бертранде. Уговаривала себя, что это лучший способ сохранить с ней хоть какие-то отношения. Хотя на деле просто выбрала самый лёгкий путь.

Стоило проговорить это вслух, и накатило сильнейшее отвращение к себе. Во рту остался горький привкус.

—Да. Я всегда заботилась только о своём покое. И не только с мамой, каждый раз, когда появлялась проблема…

Если становилось трудно, она уходила. Если возникал конфликт — отворачивалась. Всегда выбирала дорогу, которая не потревожит устоявшийся порядок.

Говорила себе, что это из любви к миру, из стремления к спокойствию. Но на деле просто боялась. Боялась столкнуться с болью.

Да. Даже с Аланом Отисом. Она просто сбежала.

Рейчел сжала сцепленные руки и опустила голову.

—Какая же я… трусливая и жалкая.

—Правда? А вы уверены, что это и правда жалко?

Рейчел подняла голову. Роджерс, опершись подбородком на ладонь, внимательно на неё смотрел.

—Общество превозносит смелость: тех, кто не боится столкнуться с трудностями. Потому что таких единицы. Но правда в том, что далеко не всегда прямой путь приводит к успеху. Чаще к провалу.

—…

—Тогда что делают остальные? Всё зависит от того, где находится их центр.

—Центр…?

—Если он внутри человека, — сказал Роджерс, постучав себе по лбу, — он будет в первую очередь думать о собственной безопасности. Сталкиваясь с проблемой, он выберет путь, который позволит ему минимально пострадать. А вот если центр снаружи…

Теперь он лёгким движением коснулся тыльной стороны её руки.

—Он будет поступать ради другого, даже если сам пострадает. Даже если потеряет всё. Даже если это глупо и неразумно.

—…

—Конечно, если центр слишком смещён внутрь, — продолжил он, — человек начинает считать себя важнее всех, забирает всё хорошее себе, а за плохое винит других. И стоит ему самому пострадать хоть немного, он сразу считает себя самой большой жертвой.

Он убрал с её лица выбившуюся прядь и аккуратно заправил за ухо.

—Вот таким людям подходит определение «жалкий» и «трусливый», мисс Ховард. А избегать боли и стараться не пострадать — это, напротив, естественно. И я думаю, вы — очень достойный человек.

—Я? Достойный?

—Посмотреть на себя честно и признать собственные слабости — не меньшая смелость, чем броситься в бой. Большинство людей просто говорят: «Я не виноват», — и продолжают жить как прежде.

Он кончиками пальцев бережно коснулся её заплаканного глаза. И улыбнулся.

—Ставить себя на первое место — это нормально. А осознавать и переосмысливать это — путь к росту. Потому и ценен. Вы не жалкая. И не трусливая.

В груди поднялась тёплая, смывающая всё волна. Высокая волна, что легонько коснулась её глаз.

Рейчел сжала губы и снова подняла взгляд к небу. Всё перед глазами расплылось.

Впервые… впервые она проговорила вслух то, что таилось в её сердце.

И впервые поняла — оказывается, ей это было нужно. Оказалось, она очень, по-настоящему хотела кому-то рассказать обо всём этом.

Хотела хотя бы один раз услышать, что она не плохая. Что с ней всё в порядке.

И почувствовала: ради этих слов она снова сможет идти вперёд, даже сквозь темноту.

Смущающее, но светлое чувство ударило в запертую грудную клетку. Свежий ветер нежно коснулся этой открывшейся раны.

И это было так ново и так давно забыто.