Том 5 · Глава 95. 14. Будем играть и завтра, и послезавтра

—... рия-кун. — едва различимый шёпот становится тем самым толчком, что возвращает моё сознание из небытия.

Веки медленно приоткрываются, и вскоре взору предстаёт знакомый потолок школьного медицинского кабинета.

—...

изо всех сил стараюсь осознать происходящее. К счастью, провалов в памяти не наблюдается: за исключением того времени, когда пребывал в беспамятстве, все воспоминания остаются при мне. Припоминаю, как ритуал одиночных пряток прерывается вмешательством Аоки, и стоило мне в приподнятом настроении направиться к выходу из школы, как безголовый Хатакава наносит удар, от которого и теряю чувства. В тот миг меня пронзает отчётливое предчувствие скорой кончины, однако само моё присутствие здесь свидетельствует о том, что беда миновала. В животе всё ещё пульсирует острая боль, лишая всякой возможности даже просто приподняться.

Повернув голову, замечаю спящую подле девушку. Уткнувшись лицом в постель с выражением глубокой тревоги, обеими ладонями сжимает мою руку. Должно быть, те слова, что пробудили меня, являются лишь её сонным бормотанием. Моя рука не повреждена, посему могу двигать ею без особого труда. Осторожно высвободив ладонь, ласково глажу спящую девушку по голове. Вторая рука совершенно свободна, но из-за нестерпимой боли в животе любое изменение положения тела кажется сейчас невыполнимой задачей.

—Мм... Кария-кун...

«Интересно, какие же сны видит она, раз за разом произнося моё имя в забытьи? Будь на моём месте кто-то другой, столь же скептически настроенный к собственной привлекательности, он непременно назвал бы это кошмаром, однако выражение лица девушки решительно не вяжется с подобным определением. Пусть и счёл вид тревожным, стоит ей заговорить обо мне, как на лице проступает тень едва уловимого счастья. Впрочем, сие, скорее всего, лишь плод моего воображения. Причины моих сомнений лежат на поверхности и не требуют долгих объяснений: совершенно не уверен в себе. Знаете, это как те ситуации, когда встречаешь родню, которую не видел сотню лет и ни давай тебе преписыывать эпитеты, какой красавец, лицом вышел, девчонки без уам и так далее, а потом смотришь в зеркало видишь пугало огородное. Вот так семья убивает в человеке уверенность в себе, пригубляют действительность. Ясно одно: подобные оценки далеки от современных идеалов красоты. Будь всё иначе, я бы пользовался успехом у противоположного пола и не предавался бы столь упадническим размышлениям.»

—Аока...

Кажется, впервые доводится видеть деву настолько беззащитной. Обычно в таком положении оказываюсь именно я, и созерцание столь беспечно спящей девушки рождает во мне мимолётное желание... Впрочем, сейчас явно не до того, да и хватило бы смелости? Всё, на что способен в данный момент — бесконечно долго любоваться её спящим лицом.

—Прости. Слишком уж раздухарился и потерял бдительность.

Осторожно касаюсь места, куда пришёлся удар. Я и не подозревал, что она владеет навыками оказания первой помощи, но именно благодаря им остался в живых. Пальцы нащупывают плотные слои бинта, обмотанного вокруг талии. Ощущение некоторой влажности, вероятно, вызвано тем, что повязка пропиталась кровью. Стоит слегка надавить на рану, как чья-то рука перехватывает мою ладонь, останавливая её движение.

—Не надо так, Кария-кун. Ты ранен, а потому не должен двигаться.

Удивляться тут нечему. Аока окончательно проснулась. Будь я в добром здравии, непременно повернулся к ней всем телом, однако вспышка боли в животе заставляет оставить эту затею. Ограничиваюсь лишь поворотом головы, и Аока, заметив сие , сама придвигается ближе.

—Как твоя рана?

—Больше всего болит, когда шевелюсь.

—Твои одиночные прятки подошли к концу. Пока несла тебя сюда, я сверилась со временем. Скоро рассвет, и если нас заметят, нам несдобровать.

—Плевать.

«Если человек не может пошевелиться, то он не пошевелится. Бессмысленно требовать от находящегося при смерти немедленных действий. Если ей так хочется поскорее избавиться от меня, она могла бы принести носилки или, если говорить о крайностях, просто прикончить на месте. Последнего варианта мне бы, разумеется, хотелось избежать. Как бы то ни было, самостоятельно передвигаться не в силах. Ситуация могла бы измениться, возьми Аока на руки, но представить мужчину, которого несёт женщина, довольно затруднительно.»

—... Кстати говоря, теперь ведь мы друзья, верно?

—Да... Наверное?

Честно говоря, даже разговор причиняет мне страдания, поэтому я стараюсь говорить как можно тише. Любой резкий звук отзывается мукой в области живота. Остаётся лишь надеяться, что она не станет вынуждать к бурному общению.

—Я ведь говорила, что мы станем друзьями, когда выберемся отсюда. Теперь, когда игра окончена, покинуть школу не составит труда. Я проверила входные двери — они открыты. Значит, теперь мы официально можем считать себя друзьями.

—Да, хорошо. Надеюсь на твою поддержку и впредь.

Внезапно наступившее молчание словно придавливает нас друг к другу. Благодаря сей опасной игре наши отношения перешли из разряда «союзников» в разряд «друзей», но что это меняет на деле? Переход от влюблённости к супружеству, возможно, и меняет манеру поведения, но как должны измениться друзья? В конце концов, мы и раньше общались так, словно были в тесных отношениях.

Спустя изрядное количество времени Аока пристально заглядывает мне в лицо.

—Пообещай... что не нарушишь своего слова.

—О чём ты?

—Что всегда будешь рядом. Если обманешь, то...

—Я не обману. — подзываю её жестом и нежно прижимаю к себе. Стараюсь не сжимать объятия слишком сильно, дабы не тревожить рану, и действую предельно деликатно. — Если такова твоя воля, буду с тобой повсюду. Если такой ненадежный человек, как я, устраивает... то и ты, прошу, оставайся со мной навсегда. — готов повторять это снова и снова.

«В том возрасте, когда слова, кажущиеся взрослым безрассудством, фантазией или вздором, слетают с языка без всяких усилий, произношу их легко. Аока же, какой бы взрослой она ни казалась, пребывает в том же нежном возрасте, когда обещания принимаются за чистую монету. В начальной школе дети часто грезят о несбыточном, и в большинстве случаев эти клятвы стираются из памяти.»

Однако из любого правила бывают исключения.

—Я так счастлива.

Поскольку мы всё ещё обнимаемся, мне не дано увидеть выражения её лица. Тем не менее, услышав признание впервые, чувствую, как накрывает волна неловкости, словно стал свидетелем чего-то чрезмерно интимного. Осознаю всю нелепость ситуации: глупо испытывать смущение в ответ на слова искренней радости. Попытка отстраниться не приносит успеха — Аока лишь крепче вцепляется в мою спину, не желая отпускать.

—А... Аока, послушай. Буду признателен, если ты отпустишь...

—... Ещё совсем чуть-чуть.

—Что?

—Побудь так ещё немного. Прямо сейчас не могу показаться тебе на глаза.

Услышав её мольбу, решаю смиренно подчиниться. Такое положение вещей не доставляет мне особых неудобств. К тому же рана в животе начинает ныть с новой силой, и кажется, всё равно не в состоянии пошевелиться уже по иной причине.

Фильм завершается. Титры выглядят на редкость небрежно: имя председателя клуба красуется на весь экран, что наглядно демонстрирует масштаб его самолюбования.

—... Ну, с окончанием! Давайте, не стесняйтесь, делитесь впечатлениями!

Я не являюсь кинокритиком. Мои познания в кинематографе ограничиваются редкими просмотрами дневных телепередач. Поэтому, когда просят высказаться, красноречие коварно покидает. В лучшем случае яспособен лишь определить, было ли мне интересно. Однако честный ответ может не на шутку разгневать председателя. С вероятностью в девяносто процентов его не интересует моё мнение, а потому было бы разумно переложить сию ношу на плечи Аоки. Беда лишь в том, что она прямолинейна до крайности.

Если её мысли (а очень вероятно, так и будет) совпадут с моими, самолюбие председателя будет растоптано в прах.

—... Кария-кун.

—Д-да!

«К чему сей официальный тон? — задаю себе этот вопрос и тут же нахожу на него ответ. — Нас связывают долгие годы общения, и прекрасно вижу, что она пребывает в крайне дурном расположении духа.»

—Поведай нам о своих впечатлениях.

Попав в столь скверное положение, на мгновение задумываюсь, не удастся ли мне спастись бегством или просто застыть в оцепенении. Однако молчание не способно изменить ход событий. Раз уж требует ответа, мне надлежит принять вызов и высказаться со всей прямотой. Мучительно долго подбираю слова, выстраивая предложения в голове с предельной осторожностью:

—Начнём с того... что в плане актерской игры могу лишь отметить отсутствие монотонности. К сему нет претензий. Однако, скажите... председатель Ами. Этот фильм действительно соответствует пожеланиям Аоки?

—Разумеется!

«Какая наглая ложь.»

Я не вправе говорить за неё, пока она рядом, но будь всё согласно её воле, она бы не выглядела столь мрачной. Следовательно, пожелания были проигнорированы.

—Ты сама следила за процессом? — желая удостовериться в своей правоте, я поворачиваюсь к девушке.

—Можно сказать и так, но...

Глаза Аоки недобро поблескивают. В её взгляде читается такая угроза, словно говорит: «Ты ведь и сам всё понимаешь, не так ли?». Невольно соглашаюсь, едва заметно кивнув.

«Нельзя сказать, что в полном неведении, но всё же... когда она по-настоящему сердится, всякая воля к сопротивлению у меня мгновенно испаряется.»

Совершенно не подозревая о том, какой опасный диалог происходит между нами без единого слова, председатель Ами замирает перед нами в ожидании похвалы.

—Председатель, вы утверждаете, что фильм прошёл цензуру Аоки?

—Хм? О да, конечно. Правда, как истинный ценитель кино, счёл, что сюжету недостаёт остроты.

—А?

—Потому позволил себе добавить кое-что от себя. Прошу прощения за самоуправство, но благодаря этому картина стала куда увлекательнее!

«... Вот оно что. Теперь всё ясно. Мой разум не настолько остёр, чтобы в деталях помнить события начальной школы. И всё же подобные воспоминания не стираются бесследно, слишком уж они были исключительны. Раз даже я почувствовал неладное, то Аока с её феноменальной памятью наверняка видит в фильме сплошное искажение истины. Проще говоря, здесь полно моментов, которые в корне противоречат реальности. Во-первых: почему-то вместо ритуала одиночных пряток занимаюсь какими-то тёмными искусствами. Разве не безумие — прибегать к магии ради того, чтобы завести друзей? Одиночные прятки могли привлечь внимание окружающих своей таинственностью, но колдовство? Оно лишь отпугнёт людей и сделает меня изгоем. Во-вторых: откуда взялся лишний персонаж? Готов признать, что-то непонятное чудище и мертвецы воссозданы неплохо. Но с какой стати в кадре появляется председатель в роли самого себя? В то время председателя Ами там быть не могло, и это не вопрос плохой памяти. Мы познакомились с ним гораздо позже. А раз позже, то как зазнакомились тогда, будучи еще прям детьми. В-третьих: финал полностью переиначен. Смысл всей затеи с прятками заключался в поиске друзей, а сама ситуация возникла из-за того, что Соити меня подставил. Будь сценарий верен замыслу Аоки, это бы показали. Но по какой-то причине в конце фильма председатель одолевает меня, оказавшегося главарём нечисти. Если это правда, то кто же тогда я, сидящий здесь? Призрак или или еще какая ожившая из мертвецов дрянь? В-четвертых: Аока в фильме выглядит чересчур влюбчивой. Она теряет голову от председателя спустя пару минут после начала. Излишне и говорить, что сие в корне неверно. В итоге правильнее будет сказать, что фильм 'был' под её контролем лишь в самом начале. В большом кино часто используют пометку 'под присмотром автора', дабы создатели не слишком отступали от первоисточника. Без этого фильм может стать оскорблением для оригинала и вызвать гнев фанатов. Но сейчас речь не о том. Скорее всего, Аока действительно помогала вначале, но затем председатель решил, что 'драйва маловато', и переделал всё на свой вкус. Нетрудно догадаться, к чему приводит вмешательство человека, не имеющего отношения к реальным событиям. Впрочем, можно ли вообще называть это сотрудничеством? Ведь по сути контроль подразумевает, что обладатель авторских прав или эксперт проверяет работу творческой группы. Я акцентирую на сим внимание, дабы четко распределить роли. В данной ситуации Аока — эксперт и очевидец, а председатель — исполнитель. Слово 'редактирование' тут неуместно. Увиденное — чистой воды произвол и порча материала.»

—... Благодарю вас. — кратко прощаюсь и помогаю Аоке подняться.

Она вскакивает быстрее, чем ожидал, и, влекомая моей рукой, покидает кабинет аудиовизуальных искусств.

—Ха-ха-ха! Надо же! Видимо, фильм настолько хорош, что у них просто нет слов! У-ха-ха-ха!

«Кажется, теперь понимаю, почему Аока раз за разом отвергает его признания.»