Том 1 · Глава 404. Предательство благородным не бывает 2

Ни Кларендон-хаус, ни покои, где хранился королевский скипетр, ни другие закрытые части дворца не поддавались расширенному восприятию Клейо.

Защитная завеса скрывала их, словно густой туман. Но если войти внутрь самому, разве не появится шанс докопаться до правды?

Клейо просчитывал варианты, и лицо его становилось всё холоднее. Теперь он походил на безжизненную гипсовую копию самого себя.

Фран смотрел в эти пустые глаза и чувствовал, как под рёбрами растёт тяжёлый ком из гнева и боли.

—Твои товарищи и третий принц знают об этом приказе?

—Я получил его минуту назад. Когда, по-твоему, я успел бы им сообщить?

—Ты уходишь от ответа. Я спрашиваю, собираешься ли ты рассказать им, когда время появится.

Фран, как всегда, ударил точно в больное место.

Божественный запрет не позволял Клейо всегда говорить правду. Поэтому, когда он мог быть искренним без всяких оговорок, не упускал случая.

На этот раз Клейо не солгал ни словом — и тем самым признался, что собирается обмануть друзей.

—Нет. Я не хочу, чтобы они узнали.

«Очки распознавания» не отличали ложь от истины, зато помогали замечать мельчайшие реакции тела. Фран умел складывать такие признаки в цельную картину настолько ловко, что человек поглупее принял бы это за магию.

Клейо говорил искренне.

—Какая отвратительная преданность, — тихо произнёс Фран. — Что заставляет тебя ломать себя и служить им опорой даже там, где они ничего не видят и не могут тебя остановить?

—Воля богини.

—Тогда твоя богиня зла.

—Забавно слышать, как человек, который не верит в богов, судит, добра богиня или зла.

—Я не принимаю веру, в которой нравственность покупают обещанием посмертного покоя. Это примитивная система наград и наказаний, но хотя бы понятная. Я не разделяю такой веры, однако не стану отрицать наследие, которое миллионы людей создавали веками. Просто на тебя оно, похоже, действует разрушительно.

Фран говорил всё жёстче.

—Та же богиня не проявила милосердия к жителям Бруннена. Будь в мире бог, как он допустил бы такую бойню?

Богиня существовала. Только не была всемогущей.

Милосердия ей хватало, а сил проявить его — нет.

Каллиопа не желала ни самовольных действий Аслана и Мельхиора, ни того жестокого пути, которым Бруннен пришёл к техническому прогрессу в окончательной редакции мира.

Мельхиор был прав: богиня не знала заранее каждого поступка людей. Она могла лишь задним числом менять связи между событиями и заново редактировать повествование. Полностью отменить уже совершённое ей было не под силу.

Она измотана и утратила прежнюю божественную власть. Дошла до того, что попросила сестру найти ей помощника.

Власть Каллиопы сохранялась только рядом с Вратами Мнемосины.

За пределами Альбиона эта богиня не могла уберечь даже одно священное существо, не то что установить законы для целого мира. От прежнего владычества у неё остался крошечный клочок земли.

Клейо должен был защищать её последнее владение и город, выросший вокруг него. Вряд ли человек с такой задачей мог служить историческому прогрессу или равенству.

Когда-нибудь и он, подобно последнему носителю божественной силы, спящему во дворце, превратится в устаревший символ.

Этот день придёт.

Он лишь не знал, когда именно.

Он бессильно улыбнулся.

Слова ничего не могли исправить. А те слова, которые стоило сказать Франу, были ему запрещены.

Власть богини не продлится вечно. Однажды люди останутся одни. Клейо хотел, чтобы Фран продолжал верить в человеческую волю и самостоятельность.

Фран несколько раз собирался заговорить, но мыслей было слишком много, и он не знал, с какой начать.

—В этом мире признают только Мнемосину и девять её дочерей. В Альбионе, в северном Кратере, в восточном Бруннене — повсюду поклоняются одним и тем же десяти богиням. Обряды различаются, но вера одна.

Улыбка Клейо стала ещё слабее.

Так распорядилась Каллиопа, помнившая кровавую историю восьмого мира, где люди убивали друг друга во имя разных богов.

Здесь подобной причины для войны не существовало. Одних богинь могли любить больше, других меньше, но чужих богов не было.

—В Серике их называют небесными девами, — продолжил Фран. — А руины закрытых Врат Мнемосины там считают священной землёй Врат небесных дев.

—Этого я не знал.

—На архипелаге Лажу за плато Вискум и в самой Серике верят в то же загробное странствие, что и здесь. После смерти человек проходит пять рек, очищается от грехов, а за шестой находит покой. Те, кто не сумел очиститься, отдают душу течению последней реки и плывут по ней вечно.

Пять рек подземного мира назывались реками скорби, печали, огня, забвения и ненависти.

До пятой реки предание почти не отличалось от мифа восьмого мира. Но в девятом появилась ещё одна река.

Шестая — река времени и памяти.

—Всё это придумали живые, чтобы утешить себя, — сказал Фран. — Неважно, ждёт ли нас пустота или холодные и горячие воды подземных рек. Важна та жизнь, которую мы живём сейчас. Если перепутать, что должно быть на первом месте, все эти учения ничего не стоят. Не отдавай жизнь слепому долгу только потому, что называешь его предназначением.

—Никогда бы не подумал, что услышу такое именно от тебя.

Зимой, когда Франу было семнадцать, он в Королевском лесу настаивал на встрече со старыми товарищами из «Знамени», хотя знал: они могут предать и убить его.

Теперь этот мальчишка вырос и просил другого человека жить.

Клейо это и обрадовало, и растрогало.

—Клейо Асер.

В тоне Франа уже звучало знакомое раздражение: Только не вздумай опять смотреть на меня как заботливый дядюшка.

Клейо собрался и выпрямился.

—Я постараюсь. Честно говоря, моя главная мечта — разбогатеть, выйти на покой и всю жизнь слушать, как ты обзываешь меня паразитом-капиталистом, который получает деньги ни за что.

—Асер, ты, мать твою, не можешь ответить нормально хотя бы один раз?

—Поэтому и ты береги здоровье, Фрэнсис.

Фран прижал пальцы к вискам. Голова у него уже болела.

В жизни Клейо слишком многое оставалось неопределённым. Зато одно он знал точно: Фран был его личной головной болью.

—Вот это меня в тебе и бесит больше всего, Клейо Асер.

Несколько дней спустя Клейо в одиночку пришёл к королевскому дворцу Лундейна.

Ждавший его слуга провёл Клейо в скромную приёмную во внешнем дворе. Такими комнатами пользовались торговцы и младшие дипломаты. Все они были обставлены одинаково и безлико, но именно эта почему-то показалась Клейо знакомой.

Так вот что это за место...

Несколько лет назад его привели сюда из подземелья Северных ворот после того, как отец внёс залог. Здесь отец с сыном впервые увиделись после ареста.

Здесь же Клейо исцелил следы пыток на руках Артура, когда того наконец вывели из подземной тюрьмы.

Я думал, это обычная приёмная. Видимо, отсюда недалеко до скрытого прохода.

В прошлый раз его вели с завязанными глазами, поэтому он ничего не заметил. Теперь догадка казалась очевидной.

Щёлк.

Клейо ждал у камина, вытянувшись по струнке. Дверь открылась. Весна широко улыбнулась, едва его увидев.

Выглядела она почти как всегда. На ней были тёмно-синий мундир и туфли на низком каблуке, а волосы охватывала тугая коса, похожая на венок.

Только сегодня лицо у неё было необычно оживлённым. Щёки и губы порозовели, будто жар шёл изнутри.

—Надо же, вы даже стоите и ждёте. Такая честь, что я прямо теряюсь.

Клейо ожидал чего-то подобного.

Главное — за мной прислали её, а не Тэзертона.

Обычно за Клейо посылали Тэзертона. Людей, способных силой его усмирить и незаметно провести через дворец, было немного.

Но сейчас Тэзертон, один из главных инструментов для закрытия Врат Мнемосины, находился где-то во внутренних покоях — рядом с магокамнями. Поэтому Клейо встречала Весна.

Глава Бюро внутренней безопасности держала в страхе дворцовые подземелья, однако в настоящем бою рядом с Клейо была почти беспомощна.

—Не тот случай, чтобы ждать не спеша.

—Тут не поспоришь.

Шурх.

Весна резко отдёрнула оконную занавеску.

Во дворе двое солдат Бюро внутренней безопасности вели к воротам мужчину, который едва держался на ногах, поддерживая его с обеих сторон.

Весна указала на него тонким пальцем.

—Вот и трофей, добытый на переговорах. Прошу убедиться, что товар передан в целости.

—Его держат двое здоровых солдат. Как я отсюда проверю, в каком он состоянии?

—Придётся поверить. Мы ведь ненадолго оказались в одной лодке. Неужели вы думаете, что я стала бы кормить союзника хлебом с опилками?

Клейо едва удержался от ответа: Вы бы и хлеб с бритвенными лезвиями подали, не моргнув.

Он усилил «Восприятие» и осмотрел мужчину, который шатался по дороге к выходу из дворца.

За время заключения очки куда-то исчезли, и близорукий пленник щурился так сильно, что лицо свело от напряжения. Некогда безупречно выбритые щёки покрыла неровная щетина. Он выглядел измученным и обессиленным.

К счастью, серьёзных повреждений костей или мышц не было. Запаха крови Клейо тоже не почувствовал.

Когда его спросили, есть ли ему на чём добраться домой и не вызвать ли экипаж, мужчина ответил хрипло, но ясно.

Ни тело, ни разум ещё не были сломаны безвозвратно.

Хотя восстанавливаться ему придётся долго.

В поношенной рубашке, старых брюках и чужих башмаках на босу ногу шёл Джереми Тулмин, бывший секретарь Мельхиора.

Именно благодаря ему Ниневийский полк вовремя отправился к Тергести.

За это Джереми обвинили в государственной измене четвёртой степени — разглашении тайны — и бросили в подземелье.

Артур сумел задним числом придать операции при Тергести законный статус. Однако Джереми так и не освободили.

Сторона регента утверждала, что кража ключа к снятию защиты с дворцовой связи остаётся преступлением, какими бы благими ни были последствия.

Но и на тяжкий приговор этого не хватило бы. Попади дело в суд, верховные судьи не смогли бы не считаться с общественным мнением.

Королевский двор официально объявил победу Тергести победой Альбиона. После этого сурово наказывать чиновника, нарушившего правила связи, чтобы вызвать Артура, было невозможно.

Поэтому Мельхиор и Весна выбрали старый проверенный способ.

Они просто не дали Джереми предстать перед судом.

Три последних месяца он провёл в настоящем кафкианском кошмаре бюрократии. Право решать его судьбу переходило от одного ведомства к другому, а самого Джереми таскали по дворцу — из подземной тюрьмы в карцеры для провинившихся слуг и обратно. Освобождать его при этом никто не собирался.