Том 3 · Глава 61. Шлюхи из города Амстердама (Часть 8)

Мне было странно приятно снова увидеть Али, в Городском Кафе, потому что, хотя мы в свое время и были в одной тусовке, и вместе сидели на наркоте, мы с ней никогда особенно не общались. Я думаю, это все потому, что она всегда видела меня насквозь, всегда чувствовала, что я притворяюсь, что на самом деле я — победитель, который только играет лузера. Ага, блестящий, идущий вверх гад, который в один прекрасный день просто съебется и оставит за собой кучу дерьма, которую придется разгребать другим. Может быть, она поняла, что я собой представляю, еще до того, как я сам это осознал. Хотя, может быть, я удивил ее своим отношением к Уроду. Я никогда не думал, что они буду вместе, хотя это не совсем верный термин, потому что на данный момент они совсем даже не вместе.

—Марк, — говорит она и обнимает меня, просто и тепло, отчего я чувствую себя неловко.

—Привет, Али, это Диана. Диана, это Саймон.

Диана тепло здоровается с Али, но к Саймону она отнеслась настороженно, я думаю, это сыграли роль мои намеки насчет него, хотя обычно в подобных случаях она предпочитает делать выводы самостоятельно. Скорее ее прохладное отношение к нему объясняется тем, как он обошелся с Никки. А он чуть ли не плачет.

—Пойдем в город, Марк, выпьем. Никки меня послала. На звонки не отвечает и не перезванивает.

А я думаю про себя: все она правильно делает, так тебе и надо. Я не хотел с ним встречаться, но согласился, когда он сказал, что возьмет с собой Али.

—Как мило, — говорит Псих, — старая команда почти в полном сборе. Наверное, надо было бы позвать Франсуа, — хихикает он, глядя на меня. Я пытаюсь не реагировать. Но я понимаю, что если Бегби такой же двинутый, как и раньше (а судя по тому, что я слышал, он свихнулся уже окончательно), значит, мой старый приятель Псих, мой деловой партнер, урод, которому я дал денег, все это время пытался меня убить. Это уже не предательство, это уже не месть — это хуже. А он весь такой из себя довольный. Наверное, опять накачался коксом. Али толкает меня в бок, но я почти и не слышу, что она говорит, потому что прислушиваюсь к тому, что Псих шепчет на ухо Диане.

—Знаешь, Никки очень хорошо о тебе отзывалась.

—Я тоже к ней хорошо отношусь, — терпеливо говорит Диана, — и к ней, и к Лорен.

—А вот Лорен, если выражаться в манере рэперов, сучка с кучей проблем, — хихикает Псих, а потом говорит: — Хочешь повеселиться, Ди? Я отсыплю вам порошка, и вы с Али можете уединиться в сортире…

—Нет, спасибо, — спокойно говорит Диана. Ей не нравится Псих. И это просто замечательно, он ей не нравится! Похоже, его убойное обаяние начинает слегка притухать. Да и вообще он какой-то потасканный. Лицо стало более одутловатым, блеск в глазах почти не заметен, движения какие-то нервные, дерганые… возраст?., кокс?

—Ну ладно, — ухмыляется Саймон и примирительно поднимает руки.

Я действительно очень рад, что его игры никак не действуют на Диану, и теперь я могу уделить больше внимания Али. Хотя это непросто, потому что я слышу, как этот мудак говорит:

—Я думаю, что нельзя сравнивать этого жалкого неудачника Бернса с великими шотландскими поэтами современности.

Диана качает головой, она спокойна, но тем не менее отвечает на его провокацию:

—Бред какой-то. Что еще за великие поэты современности? Назови мне хоть одного, кто был бы лучше Бернса.

Псих яростно трясет головой и машет рукой.

—Я итальянец, я предпочитаю думать по-женски, то есть на уровне эмоций, а не вдаваться в сравнительные характеристики, которые так любят все те, кто родом из Северной Европы. Я не могу вспомнить имен, да и не хочу вспоминать, но я прочел книгу современной шотландской поэзии, и все, что там было, куда круче того, что писал Берне.

Судя по тому, как он громко кричит и поглядывает на меня, он хочет вовлечь и меня в этот спор, но я пытаюсь сосредоточиться на разговоре с Али, а она, со своей стороны, пытается сделать то же самое.

—Ты замечательно выглядишь, Марк, я никогда тебя таким не видела, — говорит она.

—Спасибо, — я пожимаю ей руку, — ты тоже выглядишь великолепно. Как мальчик?

—Какой из? С Энди все в порядке. А второго я только что бросила. — Она печально качает головой.

—Он ведь не начал снова ширяться? — спрашиваю я, и мне становится несколько неуютно. Когда мы с ним пили, все вроде бы было в порядке, он был какой-то потерянный, но не удолбанный, это точно. Бедняга Урод. Я никогда не встречал человека лучше — никого, кто был бы таким же ранимым и при этом таким же добрым. Но он слишком долго торчал, и теперь мне уже сложно добраться до его сути, ее практически не видно за всей той наркотой, которой он себя травил. Благие намерения по-прежнему остаются при нем, и именно ими и будет вымощена его личная дорога в Ад. Он представляет собой ту форму жизни, которую полностью уничтожил новый порядок, но при этом он все-таки остается человеком. Сигареты, алкоголь, героин, кокаин, спид, нищета и промывка мозгов со стороны СМИ: оружие массового уничтожения, которое капитализм использует куда эффективнее всего того, что изобрели нацисты, — и Урод против них просто бессилен.

—Не знаю, и, кажется, мне уже все равно, — говорит она, но уверенности в голосе я не слышу.

Вот она, основная проблема, возникающая при общении с этим больным удолбанным щенком: ты заботишься о нем, а он наебывает тебя, раз за разом. Возможно, он причинил людям куда больше вреда, чем Бегби, Второй Приз и вообще все мы, вместе взятые. И даже с учетом того, что я не общался с ним уже черт-те сколько времени, я знаю, что все осталось, как было, что он никогда не изменится. Но Али не все равно, именно поэтому она сидит и сжимает мою руку в ладонях, и я вижу морщинки вокруг ее карих глаз, хотя в них все еще горит огонь, и она по-прежнему очень красивая, да, Али выглядит потрясающе, и для Мерфи этого должно быть достаточно. Даже слишком.

—Поговори с ним, Марк. Ты же был его лучшим другом. Он всегда только о тебе и говорил… Марк это, Марк то…

—Это все потому, что меня не было рядом, Али. Это он не обо мне говорил, а о своем представлении обо мне. Я был для него как спасительная фантазия. Уж я его знаю.

Она даже не пытается спорить, и это настораживает. Тетерь я чувствую себя виноватым, потому что я поливаю его грязью, вместо того чтобы защищать.

—Теперь все еще хуже, Марк. Я не думаю, что он ширяется, вот что самое печальное. Он просто ходит убитый, и самомнение у него ниже плинтуса.

—Если то, что рядом с ним была такая женщина, не подняло его самомнения, значит, он просто идиот, — говорю я, чувствуя, что надо как-то разрядить обстановку.

—Вот именно! — говорит Псих, вклиниваясь в разговор, и поворачивается к Али. — Я рад, что вы с ним разбежались.

Потом он вдруг срывается с места и несется к музыкальному автомату. К моему ужасу, он ставит песню «Элисон» Элвиса Костелло и смотрит при этом прямо на Али. Это так отвратительно, и мы с Дианой не знаем, что делать.

Он идет к стойке и заказывает всем по бренди, а мы смотрим друг на друга, думая, как бы отсюда смыться. Потом он направляется в туалет и машет мне, мол, ты тоже иди, и я по инерции иду за ним. Там он достает кокс и начинает делать дороги. Я говорю ему:

—Сбавь обороты, приятель, ты смущаешь Али.

Он как будто меня и не слышит и втягивает в себя кокс.

—Я итальянец. Страстная натура. И если эти ублюдки, эти неблагодарные сволочи этого не понимают, они могут пить в каком-нибудь другом пабе, благо в Лейте их до хера. Мы с ней… — он втягивает дорогу другой ноздрей, — вот, блядь… да мы с ней… ух! Понимаешь, это судьба. Давай, Рентой, давай, урод ты голландский, перестань ковыряться со своей ширинкой и нюхай уже.

Я, не задумываясь, занюхиваю по дороге на каждую ноздрю. Это, бля, не дороги, это автобаны какие-то, и я чувствую, как сердце бешено бьется в груди. И чего на меня накатило?

—…потому что ей нужен хороший хуй. Точно. Спорим, я с ней пересплю. На что спорим? Еще пару стаканчиков, и она сама будет просить, чтобы я ее выебал… вот увидишь. Смотри, как действуют профессионалы, Рент… ты ведь так ее и не выебал, правда? Так что смотри…

Кокаин превращает людей в ухудшенный вариант их же самих в восемнадцать лет. Я пытаюсь собрать себя в кучку — сделать так, чтобы наркотик не превратил и меня в этот самый ухудшенный вариант.

Он идет к бару, а я возвращаюсь за столик. А когда он подходит с бренди и пивом, меня прошибает пот. Бля, я вижу ужас в глазах Дианы и Али, когда он садится рядом.

—Не хочу показаться излишне сентиментальным, — проникновенно говорит он и подмигивает Али. — Но вы с Уродом не подходите друг другу, Али. Ты должна быть со мной, это было понятно еще тогда, — говорит он, вручая нам всем стаканы.

Али явно злится, но все же пытается держать себя в руках:

—Ага, значит, пытаешься и меня втянуть в свои игры?

—Разве я когда-нибудь что-то такое пытался, Али? Я всегда относился к тебе, как к настоящей леди, — ухмыляется Псих.

Диана толкает меня локтем в бок:

—Ты нюхал кокс?

—Так, чуть-чуть, чтобы он не бесился, — шепчу я, запинаясь, сквозь сжатые зубы.

—Вот я и вижу, как он не бесится, — язвительно замечает она.

А Псих продолжает обхаживать Али, скроив при этом ангельскую мордашку.

—Разве не так? А?

—Так, но только потому, что при всяком другом раскладе я послала бы тебя на хуй, — говорит Али, поднимая свой стакан.

В ответ на это он деланно улыбается и говорит:

—Я так и думал, что ты никогда не простишь мне того, что эта Лесли от меня залетела.

Мы с Али не верим своим ушам. Дон, дочка Лесли, умерла почти сразу же после рождения, и это, кажется, первый раз, когда Псих вообще признал принародно, что это был его ребенок.

Кажется, он понимает, что сказал что-то не то, и у него на лице на мгновение пояшгается что-то похожее на сожаление, которое тут же сменяется жесткой ухмылкой.

—Ну да, я слышал от Скрила, что она вышла замуж за какого-то урода. Живет себе в пригороде. Двое детей. Как будто бы нашей дочери, нашей маленькой Дон, никогда вообще не было, — фыркает он с отвращением.

Тут Али выходит из себя:

—Ты что говоришь, а?! Да я в первый раз слышу, чтобы ты вспомнил о том, что этот ребенок вообще существовал! Ты обращался с Лесли, как с последним дерьмом!

—Она и была дерьмом, бля… не смогла уследить за ребенком, — говорит Псих, качая головой.

Али сидит с отвисшей челюстью, явно не веря своим ушам, а я судорожно пытаюсь придумать, что сказать.

Псих смотрит на нее, как будто собирается научить ее жизни.

—Вот что я тебе скажу, Али, ничего личного, но ты такая же, как она. Если останешься с Мерфи, то вашего ребенка точно возьмут под опеку. Нет, правда…

—ПОШЕЛ НА ХУЙ, ПСИХ! — кричит Элисон и плескает свой бренди ему в лицо. Он моргает и пытается вытереться рукавом рубашки. Она стоит над ним пару секунд, сжав кулаки, а потом выбегает за дверь. Диана встает и идет за ней.

Девушка за стойкой, которая наливала нам бренди, подходит с тряпкой и помогает Психу вытереться.

—Она вернется, — говорит он, и в его голосе слышится некое подобие грусти. Потом он добавляет с улыбкой: — Она работает на меня, и ей нужны деньги!

Он выпивает свой бренди. На меня вдруг наваливается какой-то иррациональный страх, я все смотрю на дверь и жду, что сейчас войдет Франко. Ситуация настолько мерзкая, что его появление почти неизбежно. Как говорится, до кучи. Я боюсь, но не за себя, это не измена, нет. Я боюсь за Диану. Ублюдок Форрестер, жополиз хренов. Я просто взбесился, когда увидел его в «Порту радости». Наверняка он теперь ищет Бегби, чтобы рассказать ему обо мне. Хотя… если Псих явно повыдохся, то, может, и Франко постигла та же судьба. У меня в голове возникает картинка: мой кулак, летящий в лицо Франко и вдавливающий его нос прямо в мозг.

Возвращается Диана, но Али с ней нету.

—Она села в такси, — говорит она и добавляет: — Я хочу уйти.

—Ага, — говорю я, допивая свой бренди. Я смотрю на нее и понимаю, что ей просто скучно, ситуация ее нисколько не напрягает и не нервирует. Надо сказать, что меня это впечатляет. И я думаю о том, что ей совершенно не нужно все это дерьмо. Я выдавливаю из себя извинения, и мы собираемся уходить. Псих не возражает.

—Передай Никки, пусть она мне позвонит, — говорит он, скаля белые зубы. Этакая ухмыляющаяся пародия на себя самого.

Мы идем на Хантер-сквер и садимся в такси. С пульсом у меня явные неполадки, это все от наркоты. Я на приходах, мы едем в никуда. Я знаю, что буду всю ночь лежать рядом с ней, как бревно, или засяду перед телевизором, пока меня не отпустит.

Диана молчит, но я понимаю, что я в первый раз ее подвел. Я не хочу, чтобы это вошло в привычку. Проходит еще минут десять, молчание становится напряженным, и я говорю:

—Извини, милая.

—Твой приятель — просто мудак, — говорит она.

Я никогда не слышал от нее таких слов, и мне не нравится, как они звучат. Бля, да я, похоже, старею. Чувствую я себя отвратительно, как будто бы в меня воткнули металлический стержень. И этот стержень все еще внутри, и рядом с ним моя плоть смотрится просто кошмарно: старая, худосочная, рассыпающаяся и, что хуже всего, смертная.

Такси проезжает Медоуз, и от Медоуз до Толкросс я успеваю заметить на улице Бегби как минимум раза три.