Том 1. Глава 11

—Дождя нет!

Я-то сразу и не заметил. Тело все еще ежилось, словно под ливнем, но в этот вечер, кроме грязной дороги и пара, который шел от одежды близ костра, больше не было ни капли воды, от которой пришлось бы прятаться.

—Звезды.

Снорри ткнул пальцем в полночное небо.

—Помню.

Еще совсем недавно я смотрел на них жаркой ночью, лежа, с балкона Лизы де Вир. «Вон там — влюбленные, — говорил я ей, тыча пальцем наугад. — Ром и Джулит. Только специалисты знают, где они».

«А когда они светят нам — это к удаче?» — спрашивала Лиза, пытаясь спрятать улыбку, которая заставляла меня заподозрить, что она разбирается в астрологии лучше, чем я готов был предположить.

«Давай посмотрим», — отвечал я и тянулся к ней. И та ночь действительно была удачной. В любом случае я считал себя жертвой бабушкиной убежденности в ценности всеобщего образования. Тяжко парню, когда дамы, которых он хочет поразить, оказываются начитаннее его. Думаю, кузина Сера смогла бы назвать все созвездия на небе, да еще и накатала бы в процессе сонет.

—На склонах Уулиска меня не поймали, — сказал Снорри.

Я нахмурился, продолжая глядеть на звезды и пытаясь понять, о чем это он.

—Чего?

—Я сказал вашей королеве такое, что она не могла не поверить, — я был.

—Был — что?

Я все еще не мог понять, при чем тут звезды.

—Я сказал, что Сломай-Весло поднялся вверх по Уулиску. И что там они напали на нас, ундорет были сломлены, мои дети потерялись. Я сказал, что он привел меня на свой корабль в цепях.

—Да, — сказал я, пытаясь припомнить хоть что-то из этого. Я помнил тронный зал, набитый битком, ноющие от неподвижности ноги, недосып и похмелье. Детали рассказа Снорри — едва ли, разве что я счел его тогда беспардонным вруном, а вот теперь оказалось — все это правда.

—Когда весна приходит в Уулиск, это случается мгновенно, как война! — сказал Снорри и поделился со мной своей историей под треск огня у нас за спинами, а над нами светили звезды. Он плел слова из темноты, создавая из них картины слишком яркие и отчетливые, чтобы я мог от них отвернуться.

В то утро он проснулся от глухого треска льда. Долгие дни темная вода мерцала посреди фьорда, но сегодня полынья серьезно расширилась, и с первыми лучами солнца из-за хребта Уулискинд лед протестующе застонал.

—Вставай! Вставай, бестолочь ты здоровенная!

Фрейя стянула с койки шкуры, и холодный воздух защипал тело. Снорри заворчал, вторя льду. На улице лед отступал перед весенним теплом, в доме муж отступал перед матерью семейства, готовой вымести зимнюю грязь и широко распахнуть ставни. Было ясно, что оба не выстоят.

Снорри потянулся за рубашкой и штанами и так широко зевнул, что едва не вывихнул челюсть. Фрейя хлопотала вокруг и, когда он попытался ухватить ее за бедра, легко увернулась.

—Веди себя прилично, Снорри вер Снагасон. — Она принялась перетряхивать постель и выгребать снизу сухой вереск. — На склоне Пель пора чинить загоны, а то, того и гляди, козлики прорвутся к козочкам.

—Козлику нужна козочка, — буркнул Снорри, но встал и направился к выходу. Фрейя была, как всегда, права. Заборы не удержат ни коз, ни волков — по крайней мере, в таком виде, в каком они оказались к исходу зимы. Он взял со стены железную пилу. — Вер Магсон обещал перекладины. Дам ему за это бочку соленого хека.

—Обещай ему полбочки и сначала проверь балки, — сказала Фрейя.

Снорри пожал плечами, промолчал и улыбнулся. Он прихватил с собой тюленью шкуру, стальной нож и точильный камень.

—А где дети?

—Карл рыбачит с сынишкой Магсонов. Эми ушла искать свою деревянную куклу, — Фрейя отодвинула к стене нечто, завернутое в меховые покрывала, — а Эгиль все еще спит, и нечего его будить!

Ее голос звучал повелительно, и нечто пошевелилось, что-то жалобно пробормотало, и показался клок рыжих волос.

Снорри натянул сапоги, снял с крюка овчину, похлопал по боевому топору, повешенному над притолокой, и распахнул дверь. Стало холодно, но это был не колючий холод зимы, а влажный и почти мягкий — начиналась весна.

Каменистый склон поднимался от его порога мимо полудюжины таких же каменных хижин на ледяной берег Уулиска. У зимней пристани покачивались рыбачьи лодки, прикрытые от зимних снегопадов досками. По льду шло восемь старых, потрепанных холодными ветрами причалов на сосновых сваях. Городок назвали в их честь — Восемь Причалов — еще в те времена, когда восемью можно было гордиться. В Эйнхауре, в шести километрах отсюда, было двадцать, если не больше, но когда дед деда Снорри поселился здесь, в Восьми Причалах, на месте Эйнхаура были лед и голые скалы.

Маленькая фигурка пробиралась по самому длинному причалу.

—Эми!

На крик Снорри повысовывались головы из окон и дверных проемов, раскрылись ставни. Девочка от испуга едва не свалилась с причала, чего он, собственно, и боялся и почему закричал. Но она сохранила равновесие и устояла, хватаясь пальчиками за обледеневшую деревяшку, светлые волосы упали на лицо. Ноги почти соскользнули, еще немного — и фьорд поглотит ее, холод лишит дыхания и силы.

Снорри выронил инструменты и понесся к ней, ступая там, где лед мог выдержать его вес, и не теряя времени. Он бежал словно целую жизнь.

—Глупая девчонка! Ты же знаешь, что не… — Снорри рухнул на колени, подхватывая Эми, голос его от страха звучал резко. Он подавил гнев. — Ты могла упасть, Эйнмирья! — Ребенок ундорет, даже пятилетний, должен понимать такое. Он крепко прижал ее к груди, стараясь не раздавить, сердце бешено колотилось. Эми была грудным младенцем, когда ярл Торстефф повел ундорет против Ходдофа Железные Ворота. Ни атака на стену щитов, ни реки крови, ни то, как его придавили к куче бревен двое вражеских бойцов, — ни один миг той битвы не породил в нем страха, подобного тому, который он испытал, видя, как его ребенок висит над темной водой.

Снорри отстранил Эми от себя.

—Что ты делала?

Голос тихий, почти умоляющий.

Эми прикусила губу, пытаясь сдержать слезы, — глаза у нее были васильково-голубые, как у матери.

—Пегги упала в воду.

—Пегги? — Снорри пытался вспомнить ребенка с таким именем. Разумеется, в лицо он знал всех ребятишек, но… И тут он с облегчением понял, в чем дело. — Твоя кукла? Ты ищешь деревянную куклу, которую потеряла еще до сезона снегов?

Эми кивнула, все еще готовая расплакаться.

—Найди ее! Найди ее, папочка!

—Я не… Она пропала, Эйнмирья.

—Ты можешь найти ее! Можешь!

—Некоторые потерянные вещи можно найти, некоторые — нельзя.

Он прервал объяснение, видя в глазах своего ребенка понимание того, что родители не всемогущи, причем дело вовсе не в том, что они что-то не хотят делать. Он еще немного молча постоял рядом с дочерью на коленях, словно слегка уменьшившись за прошедшие мгновения, а Эми была на шаг ближе к той женщине, которой она однажды станет.

—Пойдем. — Он встал и поднял ее. — Домой, к маме.

И он зашагал назад, теперь осторожно, аккуратно вымеряя каждый шаг по доскам. Неся Эми вверх по склону, Снорри переживал былую боль, боль любого родителя, разлученного со своим ребенком — из-за падения в глубокие голодные воды или просто потому, что дороги их все равно когда-нибудь разойдутся.

Они пришли той ночью.

Снорри часто говорил, что Фрейя спасла ему жизнь. Она забрала у него ярость, которая выковала его умение владеть топором и копьем, и взамен наделила другими страстями. Он говорил, что она указала ему цель, когда он, как и большинство молодых мужчин, был погружен в хаос и прятался за иллюзией действия. Возможно, той ночью она спасла его еще раз, ее сонное бормотание сделало его сон не таким глубоким.

Снорри не понял, что его разбудило. Он лежал в темноте под теплыми покрывалами, Фрейя — совсем рядом, но они не соприкасались. В течение нескольких затянувшихся мгновений он слышал лишь ее дыхание и треск нового льда. Он не боялся нападения — ярлы, похоже, уладили свои самые серьезные споры, по крайней мере на данный момент. В любом случае лишь глупец рискнул бы совершить вылазку в самом начале весны.

Снорри положил ладонь на гладкое бедро Фрейи. Она сонно пробормотала что-то неодобрительное. Он ущипнул ее.

—Медведь? — спросила она.

Случалось, белые медведи задирали коз. В таком случае лучший выход — смириться. Его отец советовал никогда не есть печень белого медведя. В детстве Снорри спросил: мол, а что, она ядовитая? «Да, — сказал отец, — но главное: если попытаешься, то белый медведь сожрет твою, а у него зубы длиннее».

—Может быть.

Не медведь. Откуда эта уверенность, Снорри не знал.

Он выскользнул из-под мехов на холод и, как был — в чем мать родила, взял свой топор, Хель. Отец подарил ему это оружие, с единственным широким лезвием в форме полумесяца. «Это лезвие — начало пути, — сказал отец. — Оно отправило в Хель немало мужчин и отправит еще, прежде чем затупится». С топором в руке Снорри чувствовал себя одетым, холод не подступал к нему, боясь острой стали.

Снаружи что-то заворочалось, совсем рядом с домом, но не так близко, чтобы не оставить места для сомнения.

—Это ты, Хаггерсон? Ссышь на чужой территории?

Бывало, Хаггерсон выпивал с Магсоном и Анульфом Лодкой, а потом зигзагами брел домой и терялся, хотя тут было всего-то сорок домишек.

Тихий, но проникающий в душу крик, почти как крик луня, но не совсем, — и к тому же, пока лед не сойдет, птицы не запоют. Снорри поднял засов, приложил пятку к двери и пнул изо всех сил. Что-то взвыло от боли и отшатнулось. Снорри вывалился в лунную ночь, пронзенную светом фонарей, которых становилось все больше. На земле лежал толстый слой снега, падали тяжелые хлопья, весенние, а не те крошечные кристаллы, что были зимой. Босые ноги Снорри едва не поскользнулись, но он удержался, размахнулся и погрузил топор в спину человека, все еще хватающегося за лицо после поцелуя с дверью. Человек рухнул, и лезвие освободилось.

—Налет! — проревел Снорри. — К оружию!

Ниже по склону на торфяной крыше ближайшей к берегу хижины слабо разгорался огонь. Мимо сквозь белую пелену проносились темные тени, на миг озарялись вспышками света и снова исчезали в ночи. Значит, чужеземцы: викинги поджигают крыши, когда совершают набеги в более теплые края, но никому из них не придет в голову тратить на это время на Севере.

Фигуры устремились на Снорри, три окружили хижину, одна споткнулась о поленницу. Другие бежали вверх по склону. Какие-то невнятные, кривоватые, невеликого роста. Снорри кинулся к ближайшим трем. Темнота, огонь и тени не позволяли разглядеть блеск оружия и защититься. Снорри и не пытался, полагаясь на логику, гласящую: если убить врага сразу, то не понадобится ни щит, ни оружие — не надо будет ни бить, ни отражать удары. Он размахнулся обеими руками, вытянув их и крутанувшись всем телом. Хель рассек голову одному, ударил второго и так глубоко зарылся в плечо, что у того рука повисла на сухожилиях. Снорри развернулся, чувствуя, но не видя горячие брызги крови на плечах. Вращение поставило его лицом к лицу с третьим, который отчаянно ругался, поднимаясь среди рассыпанных дров. Снорри ударил его ногой в лицо и обрушил сверху топор — он уже не раз делал это здесь, но другим топором, тем, которым он просто колол дрова для очага. Результат, однако, был примерно тот же.

Что-то просвистело мимо уха. Крики и вопли разносились по Восьми Причалам, то испуганные, то предсмертные крики тех, кому нанесли раны, которым не суждено зажить. Снорри слышал, как в доме Фрейя кричит на детей, командует, чтобы они стали у нее за спиной у каменного очага. Что-то острое ударило его промеж плеч, не твердое, но острое. Он обернулся, заметил людей на крыше у Хендера, сбрасывающих снег маленькими лавинами, с какими-то палками в руках… Дротик не длиннее пальца ударил его в плечо. Он потянул, бегом устремляясь к порогу дома Хендера, где его не заметят с крыши. Дротик сидел крепко, зазубрины впились в плоть, и все же боли не было, только онемение. Снорри выдрал его, не думая, насколько сильно поранил себя.

Дверь Хендера висела на одной кожаной петле, люди в черном тряпье сгрудились в глубине главной комнаты, в слабом свечении гаснущего огня. Здесь так воняло тухлятиной, что у Снорри слезились глаза, — гнилое мясо и едкий болотный запах. Темные отпечатки ног испещрили пол вокруг лужи крови у очага.

Рев за спиной заставил Снорри обернуться. Перед хижиной Магсонов Олаф, глава семейства, махал огромным мечом, который его отец отбил у конахтского принца. Его сын Альрик рядом размахивал факелом и топором. Люди в лохмотьях наступали со всех сторон, безоружные, с вялой плотью, кожей в темных пятнах и свалявшимися темными волосами. Они лезли вперед, даже лишившись рук, даже тогда, когда топор Альрика погружался в сочленение плеча и шеи. Над схваткой возвышалась огромная фигура, укутанная в волчьи шкуры, с двулезвийным боевым топором в одной руке и небольшим железным щитом — в другой. Два викинга сопровождали гиганта.

—Сломай-Весло, — выдохнул Снорри, снова прижимаясь к поленнице спиной. Немногие превосходили Снорри ростом, и только один был предателем, способным совершить то, что творилось этой ночью. Однако, если бы кто-то вздумал обвинить Сломай-Весло в том, что он якшается с некромантами, Снорри бы расхохотался. Раньше.

Из шеи Олафа Матсона торчали дротики. Снорри увидел их при свете факела, когда под натиском атакующих упал Альрик. Матсон попытался поднять меч дрожащими руками, потом пропал из виду. Снорри потянулся и вытащил торчащий между плеч дротик. Он, оказывается, загнал его глубже, привалившись к стене, и не заметил. Только сейчас он почувствовал слабость.

Мертвяки приближались к двери его дома, шагая негнущимися ногами по снегу. Между домами вер Лютенов сотней метров выше по склону Сломай-Весло и горстка его людей стояли, подняв факелы. Вокруг них болотные гули на крышах держали наготове духовые ружья.

С берега кто-то выкрикивал приказы со странным акцентом, отрывистым, как у бреттанцев. Значит, Затонувшие острова, набег с Затонувших островов под предводительством Свена Сломай-Весло. Бред какой-то!

Первый мертвяк коснулся черными холодными руками двери Снорри. Когда в то утро Снорри увидел Эми, бродящую по причалу с беззаботностью пятилетнего ребенка, он познал ни с чем не сравнимый ужас. Его дитя было в тот момент далеко, один на один с опасностью. Его страшила не сама опасность, а невозможность ее предотвратить.

—Тор! Смотри на меня!

Снорри не то чтобы очень часто призывал богов. Он мог на празднике поднять флягу во здравие Одина, мог ругаться именем Хель, когда ему зашивали раны, но в целом представлял их себе как идеал, как кодекс, которым нужно руководствоваться в жизни, а не ухо для плача и жалоб. А вот теперь он молился. И потом бросился на толпу ходячих трупов у своих дверей.

Прорываясь, он не слышал ничего сквозь собственный боевой клич — ни резких выдохов гулей, ни свиста их дротиков. Даже уколы, когда те вонзались ему в плечо, руку и шею, были едва ощутимы. Он снял голову ближайшему мертвяку, отсек тянущуюся к нему руку, кисть, еще голову. С каждым взмахом Хель казался тяжелее, словно был сделан из камня. Даже руки стали тяжелыми, мышцам было невмочь выносить вес костей. Его ударил черный кулак, промерзшие костяшки обрушились на висок. Кто-то схватил его за ноги в районе коленей — павший противник, неспособный умереть, несмотря на страшные раны. Снорри начал заваливаться набок. Из последних сил он попытался высвободить ноги — и рухнул в снег рядом со своим домом. Захватчики толпой поперли к дверям, оставив позади отрубленные топором куски тел и рассеченный почти надвое труп, ползущий вперед на руках.

Снорри застыл, словно его пронизал до костей холод. Он не чувствовал рук и ног, хотя видел собственные кисти — мертвенно-белые, перемазанные темной стылой сукровицей, наполняющей вены трупов. Он не мог пошевелиться — вообще никак, пусть все его существо отчаянно требовало этого. Лишь треск раскалываемой в щепы двери смог заставить предательское тело подняться. Лавина вновь обрушила его на землю. На крыше его хижины гули, прыгая, разворошили снег, и он рухнул единой массой, придавив Снорри, словно мягкая, но безжалостная рука.

Снорри лежал беспомощный, последние силы покинули его, нагое тело было погребено в снегу и ждало смерти, ждало удушающей хватки мертвых рук или зубов — или топора одного из молодчиков Сломай-Весла. Неважно, чем платили Свену, — он не захочет, чтобы у позора этой ночи был свидетель.

До него донесся вопль, звучавший высоко даже сквозь снежную пелену. Эми! Потом крики Фрейи, ее боевой клич, ярость матери, рев атакующего Карла. Каждая частичка сущности Снорри требовала действия, каждая толика воли стремилась поднять и заставить двигаться ноги и руки. Но напрасно. Весь этот гнев и отчаяние стали лишь единственным вздохом, вырвавшимся с немеющих губ, уходящим в слепое белое пятно, поглотившее его.

Его разбудил настойчивый стук. Тук-тук-тук. Дождь. Дождь лился с крыш, смывая снег, освобождая веки ото льда, так что он смог открыть глаза. Остатки кучи снега лежали вокруг, чуть белее его собственного тела.

Снег мягкий, но с такого ложа уже не встанешь. Это мудрость Севера. Снорри насмотрелся на пьяниц, замерзших во сне, и знал, что так оно и есть. Он застонал. Это смерть. Его мертвое тело будет таскаться за легионами трупов, а разум будет заперт внутри. Он никогда не думал, что добрые люди могут беспомощно смотреть мертвыми глазами и отзываться на зов некромантов.

Но вокруг плескалась вода, хлестала из-под соломенной крыши, падала серой завесой, била по нервам, текла по груди, почти теплая, хотя крышу все еще окаймляли сосульки. Он выкатился на полузамерзшую землю — и сам удивился, что двигается, и усомнился, что это правда.

Налет! Словно ум Снорри тоже оттаял, в глазах засквозили воспоминания. Он тут же поднялся на ноги, дождь начал смывать грязь с бока. Он стоял, пошатываясь, и уже начинал мерзнуть. Боги, нет! Он качнулся вперед, потянулся к стене, ища опоры, хотя руки онемели не меньше, чем ноги.

Дверь лежала на земле, сорванная с кожаных петель, внутри — разбросанные шкуры, осколки горшков, рассыпанное зерно. Снорри вошел, шатаясь, порылся в мехах онемевшими пальцами, дрожа, отбросил постель, боясь не найти ничего — и еще больше боясь найти нечто.

В конце концов он обнаружил лишь лужицу крови на очаге, темную, липкую, размазанную ногами. На белых пальцах кровь выглядела алой и живой. Чья? Много ли ее пролили? От жены и детей осталась лишь кровь? У дверей плясал на ветру застрявший в щели клок рыжих волос. Эгиль. Снорри потянулся к волосам сына окровавленной рукой и забился в конвульсиях, упал, дрожа, на шкуры волка и черного медведя.

Сколько часов ушло на то, чтобы действие яда гулей закончилось, Снорри не знал. Яд, что сохранил его живым в снегу, замедлив сердцебиение и собрав жизненную силу в тугой узел, теперь вернул ему возможность чувствовать, словно вышел из организма. Все чувства обострились, было больно от тока вновь циркулирующей крови и холодно даже в мехах, и горе стало еще горше, хотя и так, казалось, было сверх того, что можно вынести человеку. Он рвал и метал, его трясло, и мало-помалу сила и тепло возвращались в его тело. Он оделся, завязывая шнурки все еще плохо гнущимися пальцами, двигаясь как-то лихорадочно, натянул сапоги, сунул в заплечный мешок остатки запасов — сушеного хека и черные сухари, соль, завернутую в клок тюленьей шкуры, жир в керамическом горшочке. Он взял дорожный плащ из двойной тюленьей шкуры, подбитый гагачьим пухом. Поверх него накинул шкуру волка — зверя, что уходит летом на север вместе с черными медведями и возвращается с началом снегопадов. Весна выиграла свою войну, и Снорри, словно волк летом, нанесет удар на север и возьмет причитающееся.

—Я найду тебя, — пообещал он пустой комнате, пообещал вмятине на постели, где спала его жена, пообещал крыше, небу, богам в вышине.

И, пригнувшись под притолокой, Снорри вер Снагасон покинул дом, чтобы искать топор среди талых снегов.

—И ты нашел его? — спросил я, представляя, как отцовский топор лежит на проталине и Снорри поднимает его ради ужасной цели.

—Не сразу.

Норсиец вложил столько отчаяния всего в два слова, что я просто не мог просить его рассказывать дальше и сидел тихо, но чуть позже он заговорил сам:

—Сначала я нашел Эми — на мусорной куче, ободранную, словно потерянная кукла. — Какое-то время было слышно только треск огня. Я хотел, чтобы Снорри умолк и больше ничего не говорил. — Гули объели ей лицо. Хотя глаза еще оставались.

—Мне так жаль. — Это была правда. Магия Снорри снова проникла в меня и сделала смелым. В тот момент я хотел сам встать между девочкой и теми, кто на нее напал. Спасти ее. А если это не удастся, охотиться за ними до скончания времен. — Смерть, должно быть, была благословением.

—Она не была мертва. — Больше никаких эмоций в голосе. Вообще никаких. Ночь словно сгустилась вокруг нас, темнота стала абсолютной, поглотила звезды. — Я вытащил из нее два гульих дротика, и она стала кричать. — Он лег, и огонь притух, словно затуманенный собственным дымом, хотя, казалось бы, не с чего. — Смерть пришла как благословение. — Он резко выдохнул. — Но нельзя, чтобы отец давал такое благословение своему ребенку.

Я тоже лег, не обращая внимания, что земля жесткая, плащ мокрый, а желудок пустой. С кончика моего носа скатилась слеза. Магия Снорри покинула меня. Единственным моим желанием было вернуться на юг, к удобствам дворца Красной Королевы. Эхо его горя отдавалось во мне и мешалось с моим собственным. Та слеза могла быть пролита по малышке Эми — и в равной степени по мне, да она, наверно, и была по мне, но я буду говорить, что по нам обоим, и однажды в это поверю.