Том 3 · Глава 36. Если это и правда конец ~Время суда~ (2)

Том 3. Если это и правда конец ~Время суда~

2.

Если спросите меня, пыталась ли я убить её, то с уверенностью скажу. «Нет». Но если спросите меня, что же я в таком случае пыталась сделать, я бы не нашлась, что сказать.

Просто подумала, что не могу позволить матушке продолжить то, что она делала.

—Ты правда думаешь, что это сгодится как оправдание? — где-то издалека раздался у меня в голове властный голос отца.

Мне всегда казалось, что это не реально. Хоть и знала, что не во сне, я ощущала себя воображаемым персонажем из сказки. Я не чувствовала себя по-настоящему живой.

—Ты слушаешь, Илия?

Моя мать безмолвно лежала в кровати, лишь тихо дышала и смотрела на меня.

Мы с отцом стояли подле кровати, дворецкий – прямо за отцом, а две камеристки ожидали неподалёку в углу комнаты. Одной из них была Мардж.

…Не знаю, чем был всё закончилось, если бы тогда в комнату не ворвалась Мардж. Пусть и непреднамеренно, но я с большой вероятность задушила бы собственную мать.

Когда я забрала баночки с чайными листьями из комнаты Сильвии, присутствовавшая в тот момент камеристка сказала, что сообщит об этом дворецкому. И, под стать своим словам, она наверняка помчалась к дворецкому сразу после того, как я покинула комнату сестры. Получив донесение, дворецкий поручил Мардж, уже имевшей значительный опыт работы камеристкой, сходить и разузнать о произошедшем.

Обычно войти в комнату матери без разрешения имел право только отец, но не в случае чрезвычайных обстоятельств. В отсутствие главы семьи его полномочия переходят к дворецкому. Иными словами, именно благодаря распоряжению дворецкого Мардж получила право без предупреждения войти в комнату хозяйки особняка.

Не думаю, что она знала о происходящем внутри, но наверняка услышала шум, уловила странную атмосферу.

Именно поэтому ей и удалось предотвратить худшее.

—Я не желала причинить матери вред. Я просто… немного… потеряла над собой контроль… мне искренне жаль… — я глубоко поклонилась, но вдруг едва не упала. Меня зашатало, но я что есть сил старалась сохранить равновесие. Не могла я позволить себе роскошь, как потерять здесь сознание. Такими темпами я стану преступником.

Я должна была доказать, что в здравом рассудке, чего бы мне это ни стоило.

—Думаешь, я в это поверю? Ты наложила руки на шею своей матери. И говоришь, что не хотела причинять ей вреда…?

Не совсем поняла, при чём здесь шея. Она же рот и нос ей закрыла?..

Краем глаза я видела, как отец с размаху занёс руку. Моя тень на ковре дрожала в свете комнатной лампы. Она будто пыталась вырваться из рук отца.

В ушах звенело, должно быть, мне дали пощёчину или ударили кулаком. Не в силах больше терпеть, я рухнула на ковёр.

Я невольно подняла глаза на отца, и мой взгляд встретился с его пристальным взором.

Радужка была янтарного, как у зверя, цвета. Я только и могла, что устрашить свирепого взгляда в его глазах, будто в готовности растерзать свою жертву. Пускай во мне определённо текла его кровь, сейчас мы больше казались чужими друг другу.

В его полных ненависти глазах не читалось и намёка на сострадание к дочери.

Что-то тёплое потекло по моему подбородку, и, утерев его пальцем, поняла, что это была кровь. Похоже, поранила внутреннюю часть рта.

Лёжа на ковре, я опустила взгляд и увидела, что манжета моего рукава тоже окрасилась в алый.

Когда я склонила голову вбок, гадая, откуда такая значительная кровопотеря,

—… Господин, если позволите, — Мардж отошла от стены и мягко вмешалась.

Отец отозвался простым «Что?», по-прежнему не сводя с меня глаз. Всё равно что правительственный чин взирал на преступника перед собой.

—Кажется, миледи… где-то… поранилась, — сдержанно заметила она, но я вздрогнула.

Ранена? Интересно, когда успела?

Но после её слов я обратила внимание на острую боль в руке. Не замечала этого ранее, поскольку платье на мне было как обычно тёмного цвета, но было ощущение, что рукав прилип к коже, будто бы мокрый.

Если подумать, когда отобрала нож у матери… нет, точнее, когда я боролась с ней в попытке его отобрать, помнится, кончик лезвия действительно задел мне руку. Тогда я не почувствовала никакой боли, но, возможно, в тот момент мои чувства притупились от волнения?

Кровь капала с кончиков моих пальцев, как если бы взгляд отца стал острее и взрезал мне кожу.

—Господин, в комнате было это, — стоявший позади отца старый дворецкий нерешительно подал голос. И вдруг он встал между мной и отцом. Я тихо ахнула, глядя на идеально ровную осанку дворецкого. Он поднял обе руки так, будто предлагал сокровище. На его ладонях был расстелен платок, а поверх него лежал нож.

Лезвие сверкало, словно привлекая к себе внимание.

—Что это.

Не знаю, кого он спрашивал.

Но я на рефлексах задрожала на его низкий, будто ползущий по земле голос.

Голос отца всегда загонял меня в угол.

Сердце билось так громко, что мне стало страшно, а не услышат ли его все. В тихой комнате, едва всеобщие взгляды сошлись в одной точке, раздался величественный голос.

—Он мой, — мать, уже какое-то время лишь безучастно наблюдавшая за происходящим, впервые заговорила.

—… Что? — я привстала, слушая хриплый голос отца, и на ковёр закапала кровь. Мне казалось, это просто царапина, но, похоже, нет. Может статься, она глубже, чем я предполагала.

…Интересно, останется ли шрам?

Я придержала правую руку, и матушка склонила голову со словами: «Не могла бы ты сходить и позвать кого-нибудь, кто обработает ей рану?». Она медленно приподнялась наполовину в кровати, обратив в стену свой несколько пустой взгляд. Остановив личную горничную, что тут же попыталась уйти, дворецкий сам покинул комнату со словами «слушаюсь и повинуюсь», отправив нож в карман.

Отец молчал, я могу лишь гадать, что было у него на уме.

—Илия, думаю, тебе стоит присесть в кресло. Ты потеряла много крови, — её лишённый интонации голос звучал как-то странно. Хоть её дочь и была ранена, она, похоже, ничуть не паниковала. Более того, пускай до сих пор речь шла о ней самой, непохоже, чтобы наш разговор хоть как-то её интересовал.

В конце концов, попытайся кто-то её убить, разве её реакция не должна была быть чуть более бурной?

—Говоришь, нож принадлежит тебе? — осведомился у матери отец.

Тон его голоса был куда мягче, нежели когда он обращался ко мне.

—Да, верно.

—… Для чего… ты собиралась его использовать? — однако нервничал он больше прежнего. Он, небось, и подумать не смел, что у его супруги окажется нечто подобное.

То же можно было сказать и обо мне. Никогда не представляла себе свою нежную кроткую мать с ножом в руке.

—У ножей множество применений, — тихонько улыбнулась мать. Её маска была слишком идеальной.

Матушка улыбалась так, словно ей никто и никогда не причинял вреда, не доставлял боли и страданий, даже малейшего намёка на них.

Как же ей удаётся настолько хорошо скрывать свои эмоции?

—… Матушка, — стоило мне взглянуть на её лицо, и слова слетели с моих губ сами собой.

—… Илия, — тихий голос окликнул меня по имени. Моя мать покачала головой с добрым выражением лица. И думать незачем, что бы понять, что она имела в виду.

Весело улыбаясь, она пыталась подавить мои слова.

И я покачала головой в ответ, словно подражая матери.

—Илия, — вновь позвала она, но на сей раз я сразу повернулась к отцу, даже не взглянув ей в лицо.

—Матушка,

—… Илия! — звонкий окрик сотряс воздух в попытке заглушить мой голос. Но, вопреки явно прозвучавшему в нём недовольству, отец и не подумал меня оставить. Я не могла остановиться. Больше — нет.

—Матушка пыталась покончить с собой, — я произнесла эти слова громче прежнего.

Выразив словами, я вновь устрашилась сего факта. Мне до сих пор с трудом верилось в то, что моя мать пыталась наложить на себя руки. Пускай я стала свидетелем тому, как она вспорола себе горло, держала в руках её окровавленное тело… хоть я и присутствовала на её похоронах, если бы мне сказали, что это был всего лишь мираж, я бы, наверное, поверила.

—… Илия!!! — матушка выкрикнула моё имя. Словно взывая о помощи.

Однако её крик прозвучал будто бы в подтверждение моим словам. Вот почему отец нахмурился и со словами «… Что всё это значит?» перевёл взгляд с меня на мать.

—Что же, ты… что же ты наделала…, Илия, — я не стала утруждаться и проверять: уверена, матушка обвиняла меня. Её губы наверняка побелели, как если бы из них выкачали всю кровь.

В обычном случае… нет, правильнее сказать, до сегодняшнего дня я бы поступила именно так, как того от меня хотела мать. То, что я только что произнесла, не было правдой, скорей уж недоразумением. Матушка не «пыталась умереть», как я сказала.

Но больше некому было мне помочь.

…Потому как я пыталась собственными руками стереть жизнь, которую должна была спасти.

Сжав дрожащие пальцы, я моргнула и подняла глаза на лицо матери. Её дрожащие губы и окрашенное горечью лицо выдавали в ней не иначе, как жертву.

Её жалкий вид, вызывающий желание протянуть руку помощи, так ярко перекликался с образом Сильвии.

—Матушка, разве я… не могу себя защищать?

Вырвался болезненный вздох.

Я не хочу плакать, … но не могу сдержаться.

—… Ведь, матушка, Вы меня вовсе… вовсе… не любите, верно?

Казалось, сказанные мной слова глубоко изрезали моё собственное сердце. Кровь хлынула из моей вспоротой груди, залив всё вокруг алым цветом. Словно в доказательство лицо матери, уставившейся на меня с широко распахнутыми глазами, расплылось и пошло рябью.

После того, как время обернулось вспять, матушка так и не сказала: «я не люблю тебя». То было уже минувшее прошлое. Но я уже знала.

Даже если моя мать того и не помнит, мне никогда не забыть.

Раз меня не любят, я должна защитить себя сама.

В таком случае мне, наверное, было б лучше просто притвориться, что ничего не случилось, и держать язык за зубами. Лучше всего было б скрыть тот факт, что она подмешала препарат в чай Сильвии, сделать вид, что ничего этого не было вовсе. В таком случае я стану просто воровкой, укравшей чай у своей младшей сестры. Если предположить, что я набросилась на мать из-за того, что она отчитала меня за кражу, все бы приняли такую возможность.

Ведь это было куда правдоподобнее, чем то, что я пыталась помешать матери совершить самоубийство.

По сути, это был единственный способ поставить точку в данном вопросе. Не знаю, какой вердикт вынесет отец, но, быть может, матушка замолвит за меня слово, и большого скандала не случится.

Но это всего лишь моя надежда.

Не знаю, как поступит моя мать на самом деле. Велика вероятность, что она продолжит носить свою маску леди и встанет на сторону отца, точно так же меня осудив.

Ведь что матушка только и наблюдала за тем, как отец меня избивает.

Она даже не попыталась остановить отца, когда он занёс кулак, не сказала ни единого слова.

—Если Вы не желаете защищать меня, матушка…, тогда я… защищу себя сама…, — не могу сказать, были ли те маленькие пятна влаги на ковре кровью, капавшей с моей правой руки, или слезами, катившимися по ноющим от боли щекам. Однако чёрные пятна, впитавшиеся в тёмный ковёр, определенно были оставлены мной.

На протяжении моей бесконечно повторявшейся жизни я всегда была далека от чистоты и честности, не имела и малейшей с ними связи.

Так что, может статься, даже эти слёзы были мутными от грязи.

—… Илия, что, чёрт побери, ты несёшь? — вместе смолкшей матери необычайно растерянно заговорил со мной отец.

—… Отец,

—… Что?

—Отец, Вы когда-нибудь задумывались об этом? О том, что, быть может, причиняете кому-то боль.

—Что?

—От чего страдает матушка… Отец, Вы должны были это знать.

—… О чём ты вообще говоришь…?

Он должен был быть в состоянии услышать меня, так почему осмелился упорно притворяться, будто не понимает? В обращённом на меня взгляде была сталь.

—Илия, будь добра прекратить, — тут раздался голос матери на грани слёз. — Ты ничего не знаешь…!

Верно. Матушка не ведает, что я уже прочла письмо, которое она оставила камеристке. Конечно, так и есть. Я прочитала письмо матери прежде, чем время обернулось вспять…, уже после её гибели.

В попытках покончить с собой матушка как ни в чём не бывало упомянула [принцессу], но, быть может, была в таком бреду, что даже не поняла этого?

Всеобщие взгляды устремились на мать, беспомощно дрожавшую. Даже то, как она сидела в кровати со сложенными перед грудью руками, напоминало Сильвию.

Между моей матерью и Сильвию нет кровной связи.

Однако, может статься, из-за того, сколь долгое время они провели вместе, их жесты и мимика стали очень похожи. Стоило мне подумать так, и моё зрение вновь заволокло пеленой.

Я отчётливо ощущала любовь в её самых мельчайших жестах. Будто бы в напоминание о том, что они могут быть семьёй даже без кровного родства. Что же, в таком случае, связывало меня с моей матерью?

—Мардж, — окликнула её я, и из угла комнаты донеслось «д-да», явно взволнованное. — При тебе сейчас то, что вверила матушка, верно?

Я взглянула на лицо Мардж: та тяжело ахнула и схватилась за грудь. Должно быть, письмо моей матери по-прежнему было спрятано там.

—Мардж, — поторопила её я, и Мардж быстро бросила взгляд на мать. Хоть и продолжала хранить молчание, одно это послужило достаточным ответом.

Матушка уставилась на меня с несколько ошарашенным видом. Казалось, она недоумевала, откуда мне известно.

Вероятно, таков был уговор, заключённый лишь между ними двумя, моей матерью и Мардж. Но оглядываясь назад, можно сказать, именно по вине хранимого ими секрета и произошла трагедия.

…Трагедия. Верно, это была поистине трагедия.

На сей раз я смогла предотвратить трагедию… хотелось бы мне так думать. Я спасла жизнь матери, мне и самой удалось выжить. Что, тем не менее, не значит, что в следующий раз всё сложится точно так же.

Коли и был некий закон в этой нескончаемой череде моих жизней…

То, в таком случае, им была гибель либо моей матери, либо моя, либо Сильвии.

—Отец, матушка оставила Мардж письмо. В нём всё написано.

—… Правда? — на сей раз под тяжёлым пристальным взглядом отца заметно задрожала уже камеристка, вероятно, бывшая доверенным лицом матери.

Когда матушка покончила с собой, она словно выступила в мою защиту, но не сомневаюсь, что лишь по одной причине: в голове у неё было письмо моей матери. Пускай и не знала, что в нём было написано, наверняка о чём-то догадывалась. Должно быть, предчувствовала, что однажды матушка оборвёт свою собственную жизнь.

Но коли так. Знала ли она о Сильвии?

Что Сильвия – «настоящая принцесса», королевская особа с кровью принцессы другой страны. Если Мардж знала об этом, то все её поступки вполне обретают смысл.

Она довольно легко отказалась от должности моей личной горничной и стала единственной камеристкой моей младшей сестры.

Что, если в её глазах Сильвия была симпатичнее меня, и она просто поставила в приоритет свои чувства? Что, если Мардж сама молила мою мать во что бы то ни стало позволить ей обучать то дитя?

[Совсем юная я], у которой не было иного выбора, кроме как прилагать все свои усилия невзирая на то, как при этом выглядела, была слишком уж безнадёжна.

За заботу о кому-то подобном должна была быть назначена равноценная плата, подумалось мне.

—… Илия! Что ты такое говоришь! Какое вообще право ты имеешь говорить об этом!!! — матушка повысила голос, садясь в кровати. Она была не из тех, кто часто кричит, быть может, поэтому голос у неё сорвался, а слова прозвучали невнятно и хрипло.

—… Право? Так ведь я… [Ваша] дочь, разве нет?

Но мать не станет мне помогать, верно?

—Или будете утверждать, что я не Ваша дочь, матушка? — кажется, я могу не выдержать.

Знаю, от горя люди не умирают, но интересно, можно ли от столь чудовищной боли перестать дышать? Когда я опустила веки, слёзы покатились одна за другой.

—Я Ваша дочь. И Ваша, отец…, Ваша дочь тоже. И всё же… — я сделала глубокий вдох, и горло у меня засаднило.

Я закричала, судорожно всхлипывая.

—Почему…! Почему вы меня не любите…!!!