Том 1 · Глава 6. 4
8
Дом Юзуки был самым большим в округе. Окруженный высокими стенами, он словно прятался от окружающего мира.
Когда я прошел через кованые железные ворота, моему взору представился ухоженный сад. В его углу расположились садовые гномы вместе со своими маленькими домиками. Они выглядели такими жизнерадостными, словно вот-вот начнут готовить лужайку к появлению Белоснежки. На большой террасе, походившей на небольшой ботанический сад, росли белые цветы глицинии. Ещё не до конца раскрывшись, они служили заслоном от заходящего солнца.
Я нерешительно вошел в дом следом за Юзуки.
Окна были огромными. Интерьер был изящно украшен множеством элементов декора, которые имели то или иное отношение к сказкам братьев Гримм. Розы из «Красавицы и Чудовища», часы Золушки, корзинка Красной Шапочки, в которой они несла пирожки для бабушки…
В западной части дома располагалась звуконепроницаемая комната с роялем размером в десять татами[1]. От остального дома её отделяла массивная стеклянная дверь. В комнате было большое двойное окно, сквозь которое проникал яркий солнечный свет, заставляя блестеть чёрный лак, покрывающий пианино.
Юзуки поставила в музыкальный проигрыватель диск Маурицио Поллини[2]. На нём стояла ещё одна игрушка, видимо, имевшая отношение к сказке о Бременских Музыкантах.
Из динамиков заиграла «Баркарола»[3] Шопена. После окончания композиция Юзуки спросила:
Как тебе?
На удивление красиво.
Она удовлетворённо кивнула. Затем она села за свой рояль марки Steinway[4], на котором я заметил куклу Анпанмэна[5]. Никогда такую раньше не видел.
Юзуки начала играть «Баркаролу». Я был поражен прекрасным звучанием каждой ноты, громким и чётким, как крупица света. Мне сразу представились блики на водных улицах Венеции, затем до меня донёсся аромат цветов, и я ощутил, как музыка качает меня в венецианской гондоле[6].
Закончив играть и услышав моё описание, Юзуки поблагодарила меня, но всё ещё казалась чем-то неудовлетворённой.
Я хочу, чтобы ты сравнил моё выступление с игрой Поллини.
Поллини…
Один из величайших пианистов ХХ века, известный своим безупречным исполнением 12 этюдов Шопена, запись которого была выпущена в 1972 году с подзаголовком: «Чего же ещё вы хотите?»
Однако, в тот момент я ещё не знал, кто такой Поллини, и дал честный отзыв в слегка легкомысленной манере.
Твоя игра была немного… поверхностной? Как будто лодка плывёт по поверхности воды, но под ней совсем ничего нет.
Я высказался настолько абстрактно и туманно, что сам не был до конца уверен в своих словах, но Юзуки всё равно кивнула.
Так и знала… Я была слишком небрежной. Нужно играть более плавно и эфемерно…
Плавно… Эфемерно…
Хе-хе, возможно, я слишком юна, чтобы сыграть такое. Говорят, что тебе должны трижды разбить сердце, чтобы ты мог достойно исполнить эту композицию. Может, именно этого мне и не хватает?
Я хихикнул.
Мне казалось, что из нас двоих странный я, но ты меня переубедила.
Я серьёзно вообще-то…
В этот момент за стеклянной дверью показалась женщина лет тридцати пяти. Звук снаружи совершенно не проникал в комнату, так что мы никак не могли услышать её приближение.
Мама вернулась…
Я ещё раз взглянул на женщину. На её лице были круглые солнечные очки. Её волосы были длинными и волнистыми, а их кончики были окрашены в модный коричневый цвет. На ней был трикотажный пиджак нежно-жёлтого оттенка и тёмно-синяя юбка. Я бы не удивился, встретив её где-нибудь на улицах Милана. Когда она сняла свои очки, я нервно сглотнул. Она была прекрасна, как и Юзуки, но черты её лица были резкими и строгими. Её красота больше ассоциировалась с военным кораблём.
Ранко Игараши – так её звали. Симидзу рассказывал мне, что она была профессиональной пианисткой.
Она одарила меня коротким взглядом. Её глаза настороженно сузились, и она тут же ушла прочь.
Извини, — Мама всегда такая. У нас с ней сейчас должны быть занятия, так что на сегодня это всё. Пока.
Я кивнул и пошел обуваться. Когда я обернулся, чтобы попрощаться, мой взгляд наткнулся на Ранко-сан, стоявшую позади Юзуки.
Извините за беспокойство.
Ранко-сан коротко кивнула и небрежно махнула рукой.
9
Мама медленно превращалась в соль. Этот процесс был похож на то, как в песочных часах песок пересыпается из верхней половины в нижнюю, только вместо песка была соль, в которую планомерно превращалось мамино тело.
Я плакал каждый раз, когда просыпался. Ужасный сон, наполненный пустотой, мучил меня каждую ночь, и оставлял разбитым, когда я просыпался поутру.
Когда часы посещений в больнице заканчивались и мне нужно было уходить, я всегда прижимался к маме и плакал, как маленький ребёнок. Я не хотел возвращаться в пустую тёмную квартиру и не хотел оставлять маму одну в мрачной больничной палате.
Она гладила меня по спине и говорила, что всё будет хорошо.
Я продолжал собирать для неё цвет сакуры, но однажды сильный ливень просто смыл все лепестки непонятно куда. Тогда я стал собирать полевые цветы, названий которых я даже не знал. Цветы исчезали под моими руками, и я начал испытывать чувство вины за то, что оставил пустое место там, где они раньше росли. Тем не менее, это был единственный способ заглушить боль внутри, и я собирал их, не останавливаясь.
Слушать игру Юзуки быстро вошло в привычку. После каждого выступления я рассказывал ей о своих впечатлениях, всякий раз сомневаясь, что от этого будет хоть какая-то польза. В ответ она выслушивала меня. Я рассказывал ей о своих воспоминаниях, связанных с мамой, чувствуя, что груз на душе становится немного легче. Я чувствовал, что даже если мама умрёт – Юзуки поможет мне сохранить её в воспоминаниях.
Однажды я сказал ей, что испытываю вину за то, что срываю полевые цветы.
Тебе совестно собирать полевые цветы? Тебе не кажется, что это слишком?
Затем она взяла меня за руку, и отвела в место, располагавшееся за резиденцией Игараши. Мы прошли по узкой пологой тропинке, поднимающейся вверх, где нас ждало небо.
От зрелища у меня захватило дух.
Перед нами раскинулась цветастая поляна, с небольшим углублением ближе к центру. Каждый из цветов находился по отдельности, как краски художника, которые ещё не успели нанести на картину. Во мне начало расти тёплое, необъяснимое чувство.
Юзуки мягко улыбнулась и сказала:
Здесь ты можешь собирать цветы сколько угодно, и они не исчезнут. Может, тебе и тяжело, но, — любовь этого мира намного больше, чем ты можешь себе вообразить. Так же, как эти цветы намного сильнее, чем думают многие люди. Сколько бы вёдер ты не вычерпал из моря
Волна утешения окатила меня с ног до головы. Я могу заполнить пустое пространство здесь. И, что бы я не делал, это место никогда не станет пустым.
Убеждённость в этой мысли наполнила моё сердце до краёв.
Юзуки сумела показать мне кое-что настолько очевидное, что никто никогда даже не пытался облечь это в слова.
С того дня я начал испытывать к ней глубокую привязанность и уважение.
10
Сладко-горькие дни продолжались, сменяя друг друга.
Я учился в школе, провожал Юзуки до дома, где слушал её игру и давал свой комментарий, после рассказывая о своей маме. В отсутствие её мамы мы отправлялись на поляну, где собирали цветы. Затем я брал их в охапку и приносил своей маме в больницу. Потом часы посещений заканчивались, и я отправлялся домой, не в силах сдержать слёзы.
Юзуки всегда слушала мои рассказы о маме с интересом и даже завистью.
Грр, я бы хотела себе такую маму.
Но у тебя есть своя, великолепная пианистка.
Я никогда не забуду выражение лица Юзуки в тот момент. Её губы застыли в растерянной улыбке, а глаза были широко раскрыты, словно она не могла решить, обижаться ей или смущаться. Это было лицо беспомощной одинокой маленькой девочки.
Совсем скоро я узнал, что послужило причиной.
Однажды в выходной я проходил мимо дома Игараши, и мне стало любопытно, как Юзуки проводит время, ведь ранее мы виделись только по будням.
Я остановился у входа и нажал на дверной звонок. Ответа не последовало.
Поначалу я думал уйти, ведь их просто могло не быть дома, но затем я вспомнил о звуконепроницаемой комнате. Я обошел дом и заглянул в большое окно комнаты с роялем.
Там были Юзуки и Ранко-сан.
Я сразу же понял, что увидел нечто, не предназначенное для чужих глаз.
Лицо Ранко-сан было ярко-красным. Её дикий крик заставил меня попятиться назад, хоть я его и не услышал за толстым стеклом. Затем она влепила дочери пощечину. Голова Юзуки беспорядочно болталась из стороны в сторону вместе с её длинными волосами, а худые плечи ритмично содрогались.
Я застыл на месте.
Юзуки вытерла слёзы и начала играть. Она всё ещё всхлипывала и немного дрожала. Вероятно, вследствие этого она ошиблась ещё с какой-то нотой, и Ранко-сан снова сорвалась на крик. Я догадывался, что она говорит что-то вроде «Почему ты не можешь это сыграть?!» или «Соберись же!». Голова Юзуки содрогнулась от её одной пощечины. Я не мог услышать звук, но мог очень чётко представить эту отвратительную симфонию у себя в голове: пощечины, гневные крики, рыдания и бессердечный метроном[7].
Улыбающаяся кукла Анпанмэна выглядела совершенно неуместно.
Щелчок замка со стороны входной двери вывел меня из ступора.
Похоже, отец Юзуки наконец выглянул, чтобы узнать, кто звонил в дверь. Я заглянул в окно гостиной, где увидел добродушного, чуть полноватого мужчину средних лет без тени растительности на лице – Игараши Соскэ. Обнаружив, что гость исчез, он побрёл обратно, по дороге остановившись у входа в звуконепроницаемую комнату. Он протянул руку к двери, словно намереваясь сделать что-то.
На его глазах разворачивалась сцена жестокого урока от Ранко-сан. Постояв ещё немного, он опустил руку и, тяжело вздохнув, отправился наверх. От этой картины у меня душа ушла в пятки. Если даже Соскэ-сан не в силах сделать что-либо, то и я тем более.
Я понял, почему Юзуки сказала, что хотела бы маму, как у меня.
Если бы моя мама была мамой Юзуки, она бы учила её по-доброму. Мама позволила бы ей наслаждаться игрой на фортепиано, не требуя каких-то сногсшибательных результатов. Она бы приняла Юзуки такой, какая она есть, и дала ей всю свою ласку без остатка.
Я почувствовал, что стал лучше понимать «настоящую» Юзуки. Она не принцесса и не амазонка. Она всего лишь неправильная нота на пианино, которая режет слух Ранко-сан, из-за чего пианист вынужден переигрывать всё произведение целиком.
На обратном пути я услышал тявканье слева от себя. Золотистый ретривер смотрел мне в глаза, виляя хвостом. Я подошел к нему, чтобы погладить по голове, но, прежде чем я успел это сделать, он помочился на меня.
Значит, я тебе тоже нравлюсь?
Я наконец понял, почему Юзуки всегда хотела погладить ретривера, несмотря на его поведение. Он любит меня, её и каждого человека в округе. Он не перестанет любить Юзуки из-за того, что она ошибётся в своей игре. Она просто искала безусловной любви, как и любой ребёнок её возраста.
Одинокий образ Юзуки окончательно добил меня.
Собачья моча была холодной и вонючей, но мне было всё равно. Я обнял собаку и разрыдался. Она виляла хвостом в ответ, поливая меня ещё сильнее.
Ретривера звали Мэлоди.
Над главой для вас работал RedBay.
Спасибо, что читаете!
[1] Татами – маты, которыми в Японии традиционно покрывают пол. Имеют размер 95х191 см.
[2] Маурицио Поллини (род. 1942) – итальянский пианист.
[3] Баркарола – традиционная песня венецианских лодочников, а также название одного из произведений Шопена.
[4] Steinway – всемирно известная американская компания-производитель фортепиано.
[5] Анпанмэн – главный герой невероятно популярного детского аниме.
[6] Гондола – традиционная венецианская лодка.
[7] Метроном – прибор, отмечающий короткие промежутки времени равномерными ударами. В музыке используется для задания темпа (BPM).