Глава 251. «Речь Джеффа»

Коридор перед залом для мероприятий в доме престарелых для ветеранов «Даймонд».

Мартин помог Джеффу поправить бейсболку, затем несколько раз прошелся мягкой кистью по его щекам. Убедившись, что лицо выглядит достаточно суровым и решительным, он с удовлетворением оглядел плод своих трудов.

—Похоже, министерству по делам ветеранов стоило бы нанять тебя официальным лицом, — заметил Мартин. — Выглядишь чертовски круто.

Джефф, стоящий перед ним, казался воплощением агрессии. Могучее тело почти разрывало камуфляжную футболку, которую Томми намеренно купил на размер меньше, а от всей его фигуры веяло опасной, не терпящей возражений силой.

—Мартин, ты уверен… что этот текст подходит для стариков? — Вполголоса спросил Джефф, разминая руки, зажатые узкими рукавами. — Тут мата больше, чем я выдал за все свои тридцать с лишним лет.

—Заткнись! — Прикрикнул Мартин. — Джефф, не смей во мне сомневаться! Твоя задача — выйти и с полным чувством зачитать этим нескольким десяткам ветеранов Второй мировой текст, в котором концентрация площадной брани выше, чем в любом ниггерском гетто. Не подведи меня, потому что это… потому что я всю ночь над ним корпел.

На самом деле речь до изнеможения писал их босс, Томми, но в итоге он почему-то решил уступить авторство Мартину. Тот не понимал причин такого благородства, но счел это добрым знаком. В конце концов, он предвыборный менеджер, и ему нужно было предъявить что-то весомое, чтобы доказать: он не просто парень, ворующий презервативы в «Костко».

—Я перечитывал это много раз, и каждый раз меня пробирает до слез, — признался Джефф, глядя на Мартина с неприкрытым восхищением. — Эмоции просто через край. Слушай, Мартин, твой отец ведь тоже погиб на войне, верно? Не пройдя через такое, невозможно написать…

—Мать твою, я же сто раз повторял: мой старик не погиб на фронте! — Раздраженно оборвал его Мартин. — Он разбился, потому что когда вел машину…

Джефф рассыпался в похвалах с самого первого прочтения, так что Мартину это уже приелось. Сейчас его тщеславию требовалось нечто большее – шок и трепет широкой аудитории.

—А что случилось, когда он вел машину? — Искренне поинтересовался Джефф.

—Тебе обязательно совать нос куда не просят? — Мартин с презрением воззрился на него. — У меня может быть хоть какое-то право на частную жизнь?

—Но мы же друзья. Мы с Заком и Алланом обо всем болтаем. Аллан даже рассказал нам свой самый главный секрет. Как-то раз он захотел выяснить, каков на вкус минет и чей лучше, поэтому отправился во флоридский зоопарк, втихаря намазал свою «клюшку» всякой вкуснятиной и давал лизать козам, жирафам, зебрам…

—Завязывай! Слышишь, завязывай! — Мартин выпучил глаза. — Боже… три дня жизни с вами тремя открыли мне глаза больше, чем тридцать лет в черном квартале! Дерьмо… пойти в зоопарк за бесплатным минетом? Как вообще Флорида умудряется штамповать таких «гениев», как вы?

—Если этого секрета мало, чтобы ты рассказал про отца, я могу выдать еще более сокровенное. Я когда-то…

—Хватит, я больше не могу это слушать! Я ниггер, у которого есть чувство стыда! — Мартин остановил поток откровений и, безнадежно вздохнув, перешел на шепот:

—Ладно, я скажу. Но это между нами.

—Само собой, — серьезно пообещал Джефф.

—Короче, — Мартин замялся. — Однажды он ехал обдолбанный и решил потеребить на ходу. Его тормознул патруль, причем это была женщина-полицейский на мотоцикле. Мой старик, одной рукой продолжая дело, а другой опуская стекло, как раз в самый ответственный момент увидел её лицо в окне… В общем, вместе с правами он выдал ей на лицо кое-что еще. И укатил «отдыхать» в тюрьму по целому букету статей: непристойное поведение в общественном месте, оскорбление сотрудника, нападение при исполнении и сексуальные домогательства.

—Я… ух ты. Я хотел сказать, что когда у меня стресс, я тоже иногда сижу в машине до глубокой ночи и занимаюсь подобным, но… вряд ли можно выстрелить так далеко, — Джефф недоверчиво округлил глаза.

—Это расовый талант, иначе как, по-твоему, этот ублюдок умудрился заделать мне десяток сводных братьев и сестер? — Отрезал Мартин. — Давай, возвращайся к тексту и больше ни слова о моем отце, ладно?

Спустя некоторое время двери зала распахнулись, и оттуда вышел Томми в сопровождении управляющего домом престарелых – мужчины лет сорока с небольшим. Томми представил их друг другу, и управляющий, обменявшись с Джеффом рукопожатием, выдал дежурную улыбку:

—Учитывая, что вы пожертвовали нашему заведению продукты, у вас есть примерно тридцать минут, мистер Лавин.

Джефф взглянул на Томми, и тот подбадривающе кивнул:

—Иди. Просто читай текст этим ветеранам, уверенно и громко. Можешь даже в бумажку подглядывать, не страшно.

—Я справлюсь, — серьезно ответил Джефф. Он сделал несколько глубоких вдохов, позволил Мартину в последний раз поправить грим, крепко сжал листы с речью и решительно шагнул в зал, направляясь к трибуне.

—Раньше сюда тоже захаживали политики в поисках поддержки, — заметил управляющий, обращаясь к Томми. — Почти все они толкали речи без бумажки. Жаль только, что даже с их подвешенными языками они почти не собрали денег. Местные ветераны не смыслят в политике и плевать на неё хотели. Пустая трата времени.

Он был настроен скептически. Эффект от визитов всегда был нулевым, а Джефф Лавин в его глазах выглядел еще менее убедительно, чем профессиональные демагоги. Парень, которому нужна шпаргалка, чтобы связать два слова, казался идеальной мишенью для насмешек стариков, которые давно забыли, что такое вежливость.

Томми прислонился к дверному косяку, наблюдая, как Джефф занимает место на трибуне, и усмехнулся:

—Конечно, ветераны не смыслят в политике. Иначе они бы давно восстали и взяли штурмом Белый дом, не дожидаясь появления Джеффа.

Зал обычно служил местом для отдыха: здесь болтали, делали легкую зарядку или смотрели телевизор. Но сейчас перед трибуной были расставлены стулья, на которых сидели около пятидесяти ветеранов Второй мировой. Почти все седые, дряхлые, едва ли не половина – инвалиды в креслах или с костылями. Несколько санитаров стояли у стен, следя за порядком и знаками призывая стариков к тишине.

Но ветераны не собирались слушаться персонал и уж точно не испытывали почтения к Джеффу. Из зала посыпались выкрики:

—Эй! Нам опять заплатили, чтобы мы пару часов слушали этот политический понос? Ждешь, что мы проголосуем за тебя или отвалим деньжат, чтобы ты их на шлюх спустил?

—Проваливай! Я лучше немцам на воскрешение Гитлера пожертвую, чем этим чертовым политикам!

—Будь Гитлер жив, он бы хоть показал американцам, что мы сделали для этого мира! А сейчас нас все за отбросы держат!

—Вали домой, пацан! Не надейся, что мы станем слушать твой бред!

Джефф стоял на сцене, глядя на разгневанных стариков, которых заставили пожертвовать свободным временем ради его выступления. Честно говоря, он нервничал. Несмотря на репетиции с Мартином, столкнувшись с волной недоверия и насмешек, он почувствовал себя не в своей тарелке. К счастью, совет Мартина «глубоко дышать» помог. Джефф попытался вызвать в памяти образ Сталлоне – невозмутимого героя перед лицом опасности. Тревога начала отступать. Наконец, под аккомпанемент издевательского хохота, он развернул листы и произнес в микрофон первую фразу:

—Рядовой первого класса Национальной гвардии Флориды, армия США, Джефф Лавин. Приветствую вас.

Едва эти слова сорвались с губ, выкрики начали стихать. Лица остались суровыми, но в зале воцарилась относительная тишина.

В предвыборные периоды политики часто заигрывали с ветеранскими организациями. Многие из них тоже имели опыт службы, но, представляясь, всегда кичились офицерскими званиями. Они думали, что упоминание высокого чина вызовет симпатию, но на деле лишь подчеркивало пропасть между ними. Старики понимали: те, кто сверкал погонами, чаще всего отсиживались в тылу.

Видел ли кто-нибудь офицера, который после отставки доживал бы свои дни в таком паршивом приюте? Здесь собрались только простые солдаты. Хвастаться перед ними званием – значит ждать, что эти израненные люди встанут и отдадут честь? Обычно такая тактика давала обратный результат.

Но этот молодой здоровяк представился обычным рядовым – таким же, какими были большинство из них. Одна фраза дала понять: Джефф Лавин не сынок высокопоставленного чиновника из военной академии. Он свой.

Это заставило ветеранов прислушаться. Они видали политиков-капитанов и политиков-полковников, но еще ни разу перед ними не выступал парень, уволенный в запас рядовым первого класса.

—В армии меня не учили толкать речи, — продолжил Джефф. — Мой менеджер нашел кучу текстов, которые другие политики использовали для сбора денег, чтобы я мог их перекатать. Я глянул на эту пачку и обалдел. У этих девок, которые пороха не нюхали, языки работают просто охренительно. Теперь я понимаю, почему мой старик на войне во Вьетнаме голову потерял во время операции «Боа». Видно, какой-то политик его так «обслужил» языком, что он забыл обо всем на свете. К черту политиков, этих тыловых слизняков!

Грубая шутка вызвала в зале первый дружный смех. Солдаты всегда костили политиков. Кто из них во время службы не проклинал тех, кто трясся за свои шкуры в тылу, не смея сделать и шага к передовой, пока другие проливали кровь?

Джефф, не отрывая взгляда от бумаги, читал дальше:

—Посмотрел я на эти речи и решил ничего не красть. Не потому, что я такой талантливый, а потому что я, черт возьми, рядовой с дипломом средней школы и ни хрена не понял в этой галиматье. Что за «дифференциация социальных групп»? Что за «открытая дипломатия»? В моем понимании «открытая дипломатия» — это когда мои три кобеля на улице у всех на виду устраивают групповуху и кончают на тротуар! Называть уличную случку философией… да пошли вы на хрен, политики!

Снова раздался одобрительный хохот. После этих слов ветераны окончательно поверили, что перед ними не актер. С тех пор как они сняли форму, мало кто общался с ними на таком простом и сочном языке.

—Я решил написать всё сам, так что не бойтесь, я не задержу вас надолго. Я не стану говорить эту притворную чушь: «Я буду краток, чтобы у вас осталось время выписать чеки в мою поддержку». Я знаю, что каждый политик начинает с этой шутки, но я, хоть убей, не пойму, что в ней смешного?

—К тому же эти гады никогда не бывают краткими. Они часами мелют языками. Да пошли они! Пару часов… лучше бы он шел домой и полизал свою жену. Если он продержится два часа, она точно будет любить его больше. Но от двухчасовой болтовни здесь его никто не полюбит.

—Всю их болтовню можно свести к трем пунктам: сначала пообещать быть кратким, потом затигать про свои «мечты и великие цели», а в конце выдать «Боже, храни Америку».

—На самом деле всё укладывается в одну фразу: «Отдайте мне свои бабки и свои голоса, я хочу в Вашингтон!». Политик в костюме за тысячу баксов, с бриллиантовыми часами стоимостью в целое состояние, разводит бедняков, которым не на что бутылку виски купить, чтобы те оплатили ему билет до Вашингтона. Пошел ты! Я лучше сам куплю билет до твоего дома и трахну твою жену, пока ты там в Вашингтоне штаны протираешь!

—Хотя я, пожалуй, загнул. До меня дошли слухи, что за один билет на поезд вряд ли что обломится. Но вот если отвалить этим политикам полмиллиона, то их жену можно жарить смело. А за лишние двести тысяч они и сестру жены подложат. О, я вижу, кто-то оживился! Спокойно, господа офицеры! Если вы реально решите ради этого дела пожертвовать пятьсот штук, я вам гарантирую: это будет самый кошмарный опыт в вашей жизни!

Зал взорвался смехом, свистом и аплодисментами.

Однако в коридоре управляющий домом престарелых нахмурился. Он повернулся к Томми, который выменял это выступление на партию продуктов:

—Вы уверены, что это предвыборная речь, а не шоу вульгарного стендапа для солдатни? Это звучит просто отвратительно.

—Хорошая речь и должна быть такой — живой и вызывающей смех, — с невозмутимым видом ответил Томми. — Вы хотите, чтобы эти ветераны слушали два часа цитаты из Марка Аврелия? Поверьте, через десять минут половина из них пойдет искать пушку, чтобы разнести Джеффу башку.

—Значит, вы считаете, что лучшая речь — это сальные шуточки про жен политиков? — Недовольно проворчал управляющий. — Мне стоило проверить текст до того, как давать согласие.

Томми закурил и спокойно произнес:

—Это не шутка. Мой друг Стивен сам мне это рассказывал. Он и его семейный фонд ежегодно отваливают демократам около пяти миллионов в поддержку конгрессменов. Он называет эти деньги «платой за секс». Ему еще нет тридцати, а он уже переспал с семнадцатью женами и подружками политиков, которые надеялись на дополнительные взносы. Как-то он накинул одному калифорнийскому законодателю лишние двести штук, так его жена и сестра в благодарность всю ночь просвещали его по вопросам демократии и свободы.

—Вы издеваетесь! Это невозможно! — Тон управляющего был категоричным, но на лице застыло любопытство.

Пока Томми и управляющий углубились в обсуждение «дополнительных услуг» для спонсоров, голос Джеффа на сцене стал громче:

—Я скажу так: к черту краткость, к черту великие амбиции и к черту «Боже, храни Америку»! Всё это собачье дерьмо! Я не понимаю, эти самодовольные политики что, обкурились? Они вообще соображают, перед кем выступают?

—Никто не понимает в краткости больше, чем люди перед вами! Потому что вся их карьера строилась на одной фразе: «Есть, сэр!».

—Никто не понимает в великих целях больше, чем люди перед вами! Потому что их жизни — и есть воплощение этих целей!

—Какого хрена политики пытаются нас этому учить? Я скорее пущу себе пулю в лоб, чем буду слушать это кряканье!

—Когда стране нужны солдаты, газеты величают нас «несокрушимым фундаментом нации». Когда мы приносим мир, те же газеты называют нас «отработанным инструментом», «апатичными, холодными алкашами и торчками», которые только и делают, что ждут смерти… Да пошли вы!

—Именно эти «алкаши и торчки» десятки лет назад спасли тех, кто сегодня их унижает, от крематориев нацистов! Ветераны кровью и жизнью хранили мир! Они дали кров беженцам со всего света! Благодаря ветеранам их не прикончили Гитлер, Сталин или даже Черчилль. И что потом? Потомки тех выживших теперь называют защитников страны угрозой обществу и помехой на пути к прогрессу!

—Да если бы не эти ветераны, их трупы давно бы сгнили в пыль! Они бы даже на роль помехи для бездомного не сгодились!

Зал отозвался яростным ревом. В сердцах этих израненных людей жила твердая вера: это они изменили мир. Но реальность была такова, что их унижали, над ними смеялись, а полиция досматривала их на улице, если они покупали бутылку вина, будто они не герои Америки, а пленные враги. Ни уважения, ни статуса – ничего, кроме шрамов.

—Трусы, наслаждающиеся миром, разглагольствуют перед вами, кичатся своим кругозором и знанием международной обстановки. Каждый из них мнит себя гением, способным изменить мир. А мы? В их глазах мы — тупицы, которые знают только марки самого дешевого пива и дешевую дурь.

—К черту вас, трусы! Мы видели мир! Мы шли в Италию под артобстрелом и штормом, чтобы штурмовать Сицилию! Мы шли во Францию, бросая эсминцы на берег Омаха-бич под угрозой затопления, чтобы прикрыть союзников! Мы шли в Азию, превращая Токио в море огня, чтобы сокрушить Японию!

—Мы видели в тысячи раз больше, чем эти болтливые придурки! Мы принесли мир! И что мы получили взамен?

—Раздолбанное, покрытое шрамами тело! Пенсию, на которую тошно смотреть! Роль мусора, выброшенного на обочину истории!

Глаза Джеффа покраснели. Он сглотнул ком в горле и продолжил:

—Я… я скажу вам, что мы получили. Мы получили медицинское обслуживание с самым высоким уровнем смертности! Если не понятно, скажу проще: да пошли они в жопу! У меня слов не хватает!

—В обычной больнице один из ста может случайно умереть на операционном столе. В госпиталях министерства по делам ветеранов из сотни стариков четверо с половиной не выходят из операционной живыми! Твою мать!

—Почему? Да потому что классные хирурги и новое оборудование стоят денег, а вашингтонские политики не хотят выделять их на «отработанный инструмент». Они считают, что сам факт того, что вы, пугающие детей своими лицами старики, еще дышите — это их великая милость!

—Да пошли они!

—Да, мы выглядим жутко. У кого-то нет руки, у кого-то ноги, а лица в шрамах пострашнее, чем у Фредди Крюгера! Мы уроды? Конечно! Но, черт возьми, наши души чисты!

—А эти политики… каждый из них снаружи лощеный красавчик. Но на деле даже дерьмо крыс из самых грязных канав Майами чище, чем их души!

—И что теперь, раз мы изувечены — нам пора подыхать? Черта с два! Я сделаю так, чтобы вы жили!

После этой фразы все, кто мог стоять, поднялись со своих мест. Старики кричали, размахивали руками, отвечая на призыв Джеффа. Только настоящий солдат мог так глубоко понимать их боль. Этот парень, Джефф Лавин, был одним из них. Конгресс отказывает в деньгах на медицину тем, кто был верен стране! Это несправедливо!

—Я дурак. Если бы я не был дураком, разве я бы пошел в армию защищать эту страну? Конечно, я дурак. И вы такие же, — Джефф медленно выдохнул, глядя на возбужденную толпу. Он подождал, пока крики немного утихнут. — Соседи будут говорить: «Джефф, ты придурок, куда ты лезешь в политику?». Газеты напишут то же самое. Мои конкуренты будут ржать: «Джефф — идиот, он ничего не смыслит, его кампания — это анекдот. Проваливай домой чинить свои вонючие трубы! Ты дурак, а дураки не понимают в политике, экономике, стратегии…»

—К черту их! Дураки действительно могут не понимать в этих вещах, но они понимают, как любить свою страну! — Внезапно взревел Джефф, сорвав голос на крик.

Увидев, что полсотни стариков впали в какое-то исступление, управляющий бросил болтовню с Томми и поспешил к санитарам, приказывая им успокоить самых разгоряченных, чтобы те не схватили инфаркт от избытка чувств.

Такого в этом доме престарелых еще не видели. Каким образом отставной рядовой сумел так зажечь этих людей? Они выглядели так, будто готовы прямо сейчас вернуться в строй.

Пока управляющий пытался осознать происходящее, Джефф поймал взгляд Мартина в конце зала. Тот делал успокаивающие жесты, призывая сбавить обороты. Джефф послушно понизил голос и, следуя сценарию репетиций, заговорил тише:

—Так говорил мой отец. Он тоже был дураком. Дураком по имени Харли Лавин, служившим во второй группе третьей пехотной бригады первой пехотной дивизии армии США. Его звали «Консервный нож», потому что когда он был рядом, товарищи всегда начинали ржать, как открытые консервные банки.

—Он был в числе первых, кто отправился во Вьетнам. На самом деле это был его второй призыв. В восемнадцать лет, когда он пришел в первый раз, его отсеяли на тестах. Не хватило IQ. Военные сказали: «Нам не нужны идиоты, вали домой». И он послушно вернулся, женился, завел детей. А когда началась вьетнамская война, вербовщики снова постучали в его дверь. Ему, уже ставшему отличным плотником, сказали: «Теперь стране нужны такие дураки, как ты».

—Отец не отказал. Я был ребенком, но навсегда запомнил, как мама плакала и спрашивала его: почему? Почему он идет служить тем, кто когда-то злобно высмеивал его и называл недостойным формы?

—Папа ответил ей: может, он и правда дурак. Но он идет служить не ради тех вербовщиков. Он идет ради страны. Этой стране нужно, чтобы дураки иногда выходили вперед.

—К сожалению, он не дожил до конца войны. Погиб во Вьетнаме… Я… — Джефф запнулся, голос его снова дрогнул.

В тишине раздался голос черного ветерана в инвалидном кресле с мочеприемником на боку:

—Сынок, герои — это те, кто пал! Посмотри на нас — выжившие стали мусором! Ты должен гордиться! Твой отец — герой, он не застал этого дерьма!

—Спасибо… спасибо. Позвольте мне… позвольте дочитать. Мой отец… пропустил много важных моментов в моей жизни. Он не видел, как я впервые открыл журнал для взрослых, как я впервые занялся рукоблудием, как писал письмо любимой девочке. Он не видел, как я впервые влюбился, как женился, как родились мои сын и дочь… — Джефф замолчал на мгновение. — Его не было рядом, когда я делал свой первый важный выбор в жизни. Когда я стал взрослым, передо мной встали два пути: пойти служить или продолжить учебу. Я не знал, какой путь верный, потому что я дурак.

—В итоге я выбрал то же, что и мой отец. Я знал, чем закончился его путь, но я не жалею, что пошел по его стопам. Потому что я, как и он, всем сердцем люблю эту прекрасную страну.

—И сейчас его не будет рядом, когда я делаю второй важный выбор. Дорога снова разошлась. Один путь — участие в выборах. Идти в Вашингтон, чтобы разнести этих политиков и выбить для ветеранов то, что им положено по праву: медицину, пособия, уважение.

—Другой путь — снять кандидатуру, вернуться домой и остаться молчаливым придурком. Копаться в грязных трубах вместе с крысами, делать вид, что не замечаешь несправедливости к ветеранам, и прожить остаток жизни немым свидетелем.

Джеффу не нужно было продолжать. Ветераны, ведомые парой заводил, в один голос заскандировали:

—Иди на выборы, Джефф! Дай нам жить! Иди на выборы! Дай нам жить!

Мартин повернулся к Томми, который, прислонившись к косяку, пускал дым и, казалось, дремал. Затем он глянул на оператора – тот стоял с буквально отвисшей челюстью.

—Неужели сборник матерных выражений реально может принести поддержку избирателей? — Шепотом спросил Мартин оператора. — Если так, то почему на президентских гонках кандидаты не нанимают нас, ниггеров, писать им речи?

—У слов есть сила, — пришел в себя оператор. — Если бы я не знал, что Джефф — непроходимый тупица, я бы сам уже полез за кошельком.

Когда в зале снова навели относительный порядок, Джефф обратился к аудитории:

—Когда я делал первый выбор, я мечтал: как было бы хорошо, если бы отец был рядом. Он бы подсказал сыну верную дорогу. Но его не было, и я решал сам.

—Но в этот раз я не хочу решать в одиночку.

—Я хочу попросить вас, тех, кто сражался за страну так же, как мой отец. Станьте для меня наставниками. Замените мне отца, которого нет рядом, дайте мне почувствовать ту отеческую заботу, которой я был лишен.

—Скажите мне, по какой дороге мне идти? Какой бы ответ вы ни дали, я приму его с благодарностью. Потому что…

—Вы — поколение моих отцов. Вы — патриоты, которые любят эту страну сильнее, чем я.

—В конце, по правилам приличия, я должен был бы сказать: «Боже, храни Америку»… Да пошло оно! Я не буду этого говорить. Потому что я верю: если Америку кто-то и хранит, то это не Бог, а вы! Вы, настоящие патриоты, стоящие на страже этой великой страны!

Закончив, Джефф с силой швырнул пачку листов с речью. Бумаги разлетелись в воздухе, плавно опускаясь на пол. С красными от слез глазами Джефф сошел с трибуны и бросился в объятия ветеранов.

Картина была невероятно трогательной. Те несколько мгновений, когда его голос прерывался, не могли быть игрой. Мартин подумал: «Босс, я…»

—А ну живо на сцену, собери листы! — Томми лениво приоткрыл глаза. — Шевелись, нам сегодня эту хрень еще в пяти приютах зачитывать. Это Джефф может витать в облаках и считать этих стариков своими отцами. А ты — менеджер кампании, и должен помнить, зачем мы здесь. Мы делаем деньги.