Том 1 · Глава 212. Шип (3)
Ведьма Богохульства. Злополучная связь с ней тянулась так долго, что её хватило бы на сотни жизней.
Если Грань управляла регрессиями Нарина, то Богохульство отвечало за смерть. Ведьма Ночи? Кому вообще интересен этот нелепый макгаффин.
Проще говоря, Грань была инвестором и игроком, а Богохульство – главным директором игры.
Ведь именно она режиссировала жизнь человека по имени Нарин на сцене, подготовленной Гранью.
Вступление – встреча Нарина и Наджи Пастии.
Ведьма с легкостью заманила в ловушку наивного мальчишку, вонзила свой цветок ему в даньтянь и превратила в марионетку.
Момент, когда Нарина поглощает безумие и он становится Злым Знамением, можно назвать прологом.
Основная часть: потерявшее память Злое Знамение отправляется в великий поход на поиски Богохульства.
По пути он успевает всадить нож в спину Небесному Демону, подрабатывает учителем и забивает до смерти преследователей – побочные квесты проработаны на славу.
Завершать главный квест по поиску Богохульства было необязательно: игра продвигалась и так. Все равно в конце либо Ночь, либо Богохульство падут и все погибнут.
Одним словом, симулятор жизни для Злого Знамения с высочайшим уровнем свободы. Предусмотрены даже концовки на выбор, разветвляющиеся на множество финалов.
Реалистичная графика, великолепный сюжет и уйма веселья – если это не шедевр, то что вообще можно назвать шедевром?
Именно так. «Выращивание Злого Знамения» – это шедевр из шедевров, достойный титула «Игра года». Даже шишки из Комитета по управлению игровым контентом, сокращенно Гегванви, утирая слезы, устроили бы стоячую овацию.
Всё вышесказанное – рецензия, написанная с точки зрения ведьмы.
Ах ты ублюдок…
Нарин, следуя вековым традициям Страны восточной вежливости, осведомился о здоровье Богохульства. В переводе это означало примерно: «Ну как ты, жива ещё?».
Нельзя было обойтись и без международного языка жестов. Нарин, вложив в движение всю свою теплоту и любовь, взмахнул Слезой Луны.
Это в переводе означало: «Сдохни, тварь».
Ведьма Богохульства, точнее, туша плоти, служащая матерью всем плотским монстрам, издала пронзительный визг.
Пальцы, усыпавшие её тело подобно сороконожьим лапкам, снопом посыпались под лунным светом.
Безумная Луна, бывшая апостолом Богохульства, покорилась Нарину. А Нарин лишь подтолкнул Луну, сменившую класс с «Безумия» на «Рассудок», к совершению отцеубийства.
Знаю я.
Он и сам знал, но ударил сгоряча. Когда ещё представится случай дать этой пакостнице вкусить предательства?
Раздался треск, и из пола, словно шипы, выскочили пальцы-щупальца. Сомнений не было: прикосновение к ним снизит Рассудок, поэтому Нарин хладнокровно применил Меч разума.
Клинок, сотворенный его волей, тонко нашинковал пальцы.
Кян!
Нарезанный салат из пальцев прибрал Кянъянъи. Искажение демонического глаза сгребло плоть в кучу и измельчило до размеров пылинок.
Сегодня Кянъянъи – шеф-повар по приготовлению Богохульства.
Умница, умница, Кянъянъи! Покажи этой твари, где раки зимовали!
Кян, кян, кян!
Бам! Бам! Бам! При каждом всплеске демонического глаза Разрыва Богохульство билось в корчах и безумствовало.
Под аплодисменты Нарина Кянъянъи вовсю сверкал демоническим глазом.
Как солнечный свет губителен для затворника-бездельника, так и главным контрпиком Богохульства был апостол Ночи Кянъянъи.
Богохульство растекалось и таяло, словно вампир под лучами солнца из романов.
Я столько жил схавал, чтобы пройти эту трешовую игрушку. Какая это к черту «игра года», если тут сделана только плохая концовка? Обычный мусор, от которого у игроков только горит.
Кьян?
Есть такое слово. Продолжай.
Кян!
Нарин поручил Кянъянъи разделку Богохульства и терпеливо ждал.
Запасы демонической энергии у Кянъянъи казались бездонными: сверкнув демоническим глазом сотни и тысячи раз, он и не думал уставать.
Выносливость, вполне сопоставимая с гиперактивными собаками вроде бордер-колли.
Гм…
Разрываемая демоническим глазом, туша Богохульства постепенно уменьшалась.
Сначала она заполняла всё просторное подземное помещение, но час спустя сжалась до размеров рядового плотского монстра.
Будь она в полном порядке, всё не прошло бы так гладко.
Лишь благодаря тому, что Нарин расправился с двумя её апостолами – Безумной Луной и Демоном Меча, – она так ослабла.
Стоп. Меньше она уже не станет.
Нарин понял, что добить её демоническим глазом не выйдет.
Посадив Кянъянъи на плечо, он подошел к Богохульству.
.
.
.
За это время накопилось немало системных сообщений. По мере того как Богохульство чахло, Доранъи перехватывал контроль над основным телом.
Словно отравленное властью Ночи, Богохульство испускало темноватое свечение, похожее на гниющую плоть. Это выглядело уже не так мерзко, как прежний алый цвет.
Глядя на кусок плоти, дрожащий, как промокающее под дождем зверьё, Нарин задумался.
И как же тебя ухлопать, чтобы все ахнули? Кянъянъи, может, закроешь глаза и укусишь разок?
…Кьи-э-э-анг!
Брезгуешь? Эй, привередничать нехорошо. Если не твоим ваншотом, то чем её добивать?
Только тогда Богохульство, до сих пор лишь стонавшее и визжавшее, подало голос.
Впрочем, хотя у неё и была дюжина ртов, вслух она ничего не произнесла. Голос Богохульства, как и голос Доранъи, прозвучал прямо в голове Нарина.
Что за бред?
Нарин растерянно похлопал глазами и после долгих раздумий ответил:
Да не то чтобы ненавистна.
А разве убивают только из ненависти? Ведьма, я хочу прикончить тебя просто потому, что желаю жить как человек. Ты меня бесишь, но ненависти нет. Чтобы ненавидеть, нужна хоть какая-то привязанность, а мы с тобой не так уж долго знакомы.
Богохульство ответила без промедления:
Это была сбивающая с толку ярость.
Богохульство злилась, словно ребенок.
А я тебя не знаю.
…Кьи, кьян!
Посмотри на меня.
Миг.
Женщина с алыми волосами коснулась лица Нарина.
Наджа Пастия.
Посмотри в мои глаза.
Золотой зрачок. Зияющая пустая глазница.
Нарин не знал, куда именно смотреть.
Одна сторона была прекрасна, другая – уродлива. Разумеется, стоило смотреть на прекрасную?
Тоска.
И после этого ты скажешь, что не знаешь меня?
Я любил Наджу Пастию.
«Ты знаешь меня».
Мы жили в маленькой деревеньке на побережье.
Наджа была художницей. Она кормила нас картинами, заботясь обо мне, слабом и болезненном. Она любила писать пейзажи, особенно холмы, покрытые алыми цветами.
Картины Наджи были великолепны, у неё даже появились покровители среди аристократов. А я из-за своей ужасной забывчивости часто терял деньги, которые она мне давала.
Каждое утро яходил в порт – к тому часу, когда возвращалась рыбацкая лодка Наджи. Наджа была доброй рыбачкой: она всегда делилась со мной самой лучшей рыбой, чтобы я не голодал.
«Да за что спасибо! Соседи ведь должны помогать друг другу! Ах да, как здоровье вашей сестренки? Я знаю одного хорошего врача, могу представить!»
Я был художником. Я кормил нас картинами, заботясь о своей слабой сестренке. Я любил писать пейзажи, особенно холмы, покрытые алыми цветами.
На том самом холме я встретил врача, которого мне посоветовали.
Я подарил ей самую лучшую рыбу. Она обняла меня и прошептала, что любит.
Из-за своей ужасной забывчивости я часто терял лекарства, которые она мне давала.
В дни, когда я не пил лекарств, меня рвало черной желчью. Наджа, художница, которой я покровительствовал, вернулась в порт. Она была моей дочерью, и я любил её.
В один из дней я умер. На желчь, которой меня рвало, сыпалась земля, и крышка гроба закрылась.
На мои похороны пришли покровительствовавшие мне аристократы, но из-за своей забывчивости я забыл их имена.
Аристократы принесли мольберты и стали писать портрет меня, лежащего в гробу.
Я попросил их не забыть нарисовать корни цветов.
«Но ведь цветы красивы только тогда, когда корней не видно? Вы любите цветы, а не их корни».
Я спросил, разве корни – не часть цветка?
«Вы никогда не видели этот цветок на самом деле. Если бы вы знали, насколько он уродлив и грязен, вы бы тут же вырвали его с корнем. Ведь этот цветок похож на меня».
Я сказал, что люблю её.
«Это ложь. Если я покажу вам этот цветок, вы уйдете навсегда. Любить можно лишь то, чего не видно. Прикоснуться можно, только спрятав шипы».
Я крикнул, что готов принять любые раны.
«Посмотрите на меня».
Пустая глазница воззрилась на меня.
«Я больше не красива. Как ваша Лисица. Как та слепая святая. Ты знаешь меня. И ненавидишь за то, что я родилась уродливой».
«Будь я красивой, будь я похожей на тебя, ты бы любил меня! Ты бы не пытался меня убить! Так не лучше ли просто ослепнуть?»
«Лучше не помнить, что я монстр. Мир, накрытый куском ткани, не знает различий. Называя разницу разницей, рождают Богохульство. Если все выглядят одинаково…»
Грохот!
Сметенная гигантским хвостом, Богохульство отлетела в тьму.
Ш-ш-ша-а-а-ак!
Бессмертный Змей. Вернувшийся в истинный облик Кянъянъи издал исполненное враждебности шипение.
Собираясь выдохнуть дыхание, он сгущал смоляную демоническую энергию между раскрытых челюстей.
И всё-таки я тебя не понимаю.
Остановив Кянъянъи, Нарин шагнул вперед.
Богохульство, вырвавшая свой глаз, держала в руке цветок пианхва. Собиралась вонзить ещё один мне в даньтянь?
Сценарист из тебя паршивый. Сложила бы правдоподобную историю, если хотела меня обдурить. Сколько раз ты меняла повествование? Да и персонажей тут
Из-за проделок Богохульства Рассудок снова рухнул. Доранъи, видимо, потерял контроль и молчал.
А может, он сознательно затих.
Я тебя не знаю. Ты тварь, до тошноты игравшая моей жизнью, но ненависти к тебе нет. Ты для меня никто, чтобы ненавидеть. Однако я понял, из-за чего ты так обижена.
Пальцы Нарина впились в его даньтянь.
Твоя проблема в том, что ты родилась уродливым монстром, да? Из-за комплекса по поводу богохульного вида ты решила устраивать хаос во всем мире? Вот к чему приводит лукизм.
Хруст.
Чуть глубже. К самому корню безумия.
Если рождение уродливым
Кья, кья-а-анг!
Нарин усмехнулся и выхаркнул кровь. Черная желчь. Кровь была мертвенно-черной.
Кянъянъи заскулил несолидным для его туши голосом.
Ну и что с того, что приходится скрывать истинное лицо? Чтобы жить в обществе, маска нужна каждому. Взять того же Кянъянъи: жуткий монстр, а обычно притворяется милашкой.
…Кян?
Для меня всё это звучит как жалкие оправдания. Ты вполне могла жить иначе. Говоришь, надо просто сделать всех одинаковыми? Да кому нужен мир, в котором жить станет так скучно?
Скрывать пару тайн – дело обычное.
Чрезмерная откровенность – вот где настоящая грубость и богохульство.
Нарину больше нравился мир, слегка размытый под узором индивидуальности, чем однообразное серое полотно, накрывшее всё вокруг.
В этой неопределенности и крылась вся прелесть жизни.
Нарин сжал зубы.
Скрежет!
Шип Богохульства. Безумие. Цветок пианхва.
Он вырвал это из своего даньтяня силой.
Терпя адскую боль, словно его душу выдирали с корнем, он удержался на грани. Благодаря бессмертию сердца он не умер от шока.
…А-ха-ха-ха-ха!
Богохульство заходилась в судорожном хохоте.
Вырвав шип и Дорана, он будто бы подтвердил её дурацкую философию.
Нарин мельком взглянул на цветок пианхва в своей руке.
Густо усыпанный шипами и корнями, он выглядел уродливо. Его составляли гнилые человеческие пальцы.
Кафка говорил, что жизнь – это колебание перед рождением.
Жизнь Дорана была такой же. Родившись шипом Богохульства, он, сам того не ведая, причинил кучу неприятностей.
Бесследный шаг облачного дракона.
Нарин схватил Богохульство за шею и впечатал в стену.
Ты не сможешь меня убить!
Богохульство заливалась хохотом, несмотря на струившуюся по голове кровь:
Как ты меня убьешь? Священным мечом? Но вытащить его способна только святая! И даже если убьешь
Доран, слушай.
Богохульство вонзила шип в его даньтянь.
Мечом разума Нарин пробил её ладонь, пригвоздив к стене.
Даже если твой шип ранит меня, я приму это.
Богохульство достала из-за пазухи стеклянный пузырек.
Искусственная Грань. Прежде чем пузырек разбился, уменьшившийся Кянъянъи подлетел и сглотнул его.
Мой шип может ранить тебя, поэтому я срежу его.
На теле Богохульства вздулась алая плоть.
Нарин вонзил шип из своих рук ей прямо в грудь.
Богохульство закатила глаза и судорожно забилась от боли.
К-к-кя-а-а-а-а-ак!
Забудь слова Злого Знамения. Сейчас я и есть Злое Знамение, я — грех, то я разделю его с тобой.
А-а-а-к! А-а-а-а-а-ак!
Живи.
Волна взаимного убийства.
Нарин обрушил бурлящий поток энергии меча исключительно на Богохульство. Оставив нетронутым лишь сердце, захваченное Дораном, он въедливо уничтожал всё остальное.
Живи.
Куски плоти и внутренности беспрестанно отрастали и рвались в клочья. Лишь сердце оставалось целым.
Впрочем, с его стороны было неловко: он все же немного задел его. Впервые пришлось использовать Волну взаимного убийства таким образом.
Выдержит ли Доран?
Сможет ли дитя, бывшее всего лишь шипом, подчинить себе Богохульство?
Пожалуйста, живи.
Прошептал Нарин, широко раскрыв глаза. Это был уже не приказ, а мольба.
Он желал, чтобы Доран выжил.
Не шипом Богохульства, не стоячей ядовитой лужей, а задорным ручейком – Дораном, что течет и утоляет чью-то жажду.
Разве не ради этого он дал ему такое имя?
Наконец белый свет – Волна взаимного убийства – померк.
Маленькая ручка сжала израненную ладонь Нарина.
Папа.
Наджа Пастия.
Внешне она выглядела как юная Наджа, но имя было другим.
Папа. Папа. Па-апа…
Доран плакал, прижимаясь к Нарину.
Её золотые глаза вовсе не были уродливыми.