Глава 1. Блэкфилд (1)
В раскалённую палатку вместе с порывом ветра ворвались жар и мелкая пыль.
Сегодня наша задача
Командир подразделения Шахран водил указкой по растянутой на столе карте и коротко разбирал план.
Дайеру склонился к Кан Чану.
Чего он там говорит?
По-английски алжирец понимал немногим лучше, чем по-французски.
Тихо. Сейчас объясню.
Шахран продолжал:
Третье отделение прокладывает путь и обеспечивает прикрытие. И ещё раз запомните: операция продолжается только до ликвидации Масалана. Как только цель уничтожена, отходим, сколько бы противника ни оставалось.
Чани?
Цыц.
Дайеру мгновенно втянул голову в плечи и только выкатил огромные глаза.
Выдвигаемся через тридцать минут. Вопросы? Кан Чан?
Шахран кивком разрешил ему говорить. Все сразу обернулись.
Время, после которого отставших не ждут, прежнее?
Вопрос прозвучал на безупречном французском. Шахран без колебаний кивнул.
На этом совещание закончилось.
Полчаса — ровно столько, чтобы ещё раз проверить оружие и снаряжение да выкурить сигарету.
Чани!
Дайеру был здоровенным даже по меркам наёмников. Обнажённые плечи и предплечья казались толщиной с бедро Кан Чана. Лысый, чернокожий, с огромными глазами, он улыбался так, что на тёмном лице особенно ярко сверкали белки и зубы.
Алжирец легко заводился, не умел отступать и, если уж ввязывался в драку, шёл до конца. Однако Кан Чану он уступал без споров. Командир их отделения был ещё хуже — в том смысле, который здесь считался похвалой.
Дайе.
Да.
Убивай. Как скажу отходить
Окей!
За десятки боёв, больших и малых, Дайеру привык держаться Кан Чана. Когда в рации захлёбывались торопливые команды по-французски, короткие объяснения командира оставались для него единственной ниткой, за которую можно было уцепиться и остаться в живых.
Рация зашипела.
Выдвигаемся.
Кан Чан поднялся. Остальные двинулись следом.
По штату в отделении должно было быть двенадцать бойцов, но троих им так и не прислали. Командир — кореец, трое алжирцев, один австралиец, двое американцев и двое французов. Рабочим языком считался французский, и владение им проверяли особенно строго. Дайеру этот отбор не прошёл бы никогда, если бы Кан Чан не вцепился в начальство мёртвой хваткой и не добился своего. Так алжирец и оказался здесь.
Африканский ветер был сухим и обжигающим. Вдохнёшь — и кажется, что жар выжигает носоглотку и лёгкие. Даже платок, натянутый на нос и рот, давал странное ощущение прохлады.
До цели оставалось около двадцати минут. Кан Чан достал из нагрудного кармана сигарету и зажал её губами.
Щёлк. Чирк. Ещё раз. Наконец вспыхнул огонёк.
В такую жару бензин в «Зиппо» быстро испарялся. Бывало и хуже: зажигалка нагревалась до ожога, а иногда вспыхивала прямо в кармане от трения ткани. Поэтому здесь в бензин подмешивали керосин. Зажигалась такая смесь хуже, зато не исчезала без следа ещё до того, как понадобятся спички или огонь.
Кан Чан глубоко затянулся и медленно выпустил дым.
Две тысячи седьмой.
Перед каждым боем он ловил себя на том, что начинает считать дни, и ненавидел эту привычку. Поэтому намеренно повторял только год. Так было проще напомнить себе: он не однодневка и собирается дожить до завтра. Со временем и это превратилось в ритуал.
Кэп.
Чего?
Кан Чан так часто переходил на корейский, что товарищи со временем нахватались самых нужных слов. А в бою, где не до грамматики, они почему-то и вовсе понимали его почти безошибочно.
Сегодня ночью гарем, а?
Хрен тебе.
Смиден был дубиной из Америки.
Он без конца рассказывал, как женится на хорошенькой француженке, заведёт ранчо и виноградник, а потом откроет собственную винодельню. Никто в отделении всерьёз не верил, что он когда-нибудь доберётся хотя бы до первой части этого великого плана. Главный недостаток Смидена состоял в том, что он слишком любил женщин. Главное достоинство — когда он отправлялся их искать, остальные наконец могли спокойно отдохнуть.
Стоять.
Кан Чан произнёс это почти себе под нос, но все девять человек замерли так резко, словно налетели на невидимую стену.
Впереди лежала открытая саванна. Сезон засухи ещё не начался, поэтому кое-где держались кусты и редкая трава.
Кан Чан бросил сигарету, раздавил её подошвой и быстро огляделся.
Что-то было не так.
Этому чувству он доверял больше любого прибора. Именно оно не раз вытаскивало его из мясорубки, и именно поэтому бойцы верили одному его слову сильнее, чем собственному оружию.
До цели — два километра.
Люди напряжённо шарили глазами по окрестностям, пытаясь понять, что заставило командира остановиться.
Малкоп!
Кан Чан двумя пальцами показал на свои глаза, затем указал направления на десять и два часа.
Француз поднёс бинокль. Несколько секунд внимательно осматривал оба сектора, потом покачал головой.
Ничего, Чани.
Кан Чан нахмурился.
Самовольный отказ от операции здесь дорого обходился. Если повезёт — вышвырнут из страны. Если нет — вполне могли и расстрелять.
И всё же сердце колотилось так тяжело, будто заранее знало о беде.
Он сделал несколько глубоких вдохов, затем прижал указательный и средний пальцы друг к другу и начал молча распределять позиции слева направо.
Люди сорвались с места без единого вопроса. Через несколько секунд они уже лежали в укрытиях, будто перестрелка шла полным ходом.
Смиден даже прыгнул за хилое деревце, которое едва прикрывало половину его туши. Земля под сапогами взметнулась светлым облаком.
Вот же долбоёб.
Кан Чану пришлось дважды глубоко вдохнуть, чтобы не пристрелить американца самому. Такая пыль в бою годилась разве что вместо сигнальной ракеты.
Оставался Дайеру.
Дайе.
Когда-то Кан Чан сократил его имя просто потому, что окончание показалось ему похожим на японское. Кличка прижилась, и теперь так алжирца звало всё отделение.
Дайеру, несмотря на огромную тушу, подбежал быстро. Из-под выгоревшей кожи на лице Кан Чана холодно блеснули глаза.
С виду он вообще не производил нужного впечатления: худощавый азиат с узким лицом и большими глазами. Несколько человек в своё время решили, что перед ними лёгкая добыча, и сильно об этом пожалели. Теперь желающих почти не осталось — слухи разошлись далеко.
Валим всех. Без разбора.
Без разбора?
Дайеру даже переспросил.
За полтора года он слышал от Кан Чана эти слова всего в третий раз. Значит, день обещал быть по-настоящему поганым.
Алжирец мрачно кивнул. За время службы он уже успел убедиться: корейцы — народ совершенно отмороженный. В его личном словаре выражение «без разбора» означало одно — убивать всё, что попадётся на глаза. Надо же было придумать такие слова и спокойно ими пользоваться.
Ты чего встал?
Дайеру тут же метнулся на указанное место.
Кан Чан расставил восемь бойцов широкой дугой и присел за спиной алжирца.
Лучше потом пожалеть об упущенном, чем о том, что не послушал себя сейчас.
Если он ошибся, его, скорее всего, просто вышлют. Заслуг хватало, чтобы не поставить к стенке. И уж это было куда лучше, чем похоронить всё отделение в этой проклятой земле.
Поначалу Кан Чан тоже считал своё предчувствие случайностью. Потом несколько раз проигнорировал его, едва не сдох сам и потерял товарищей. С тех пор спорить с инстинктом перестал. Тот почти не ошибался.
Над равниной вдруг протянулся резкий, тонкий свист.
Один. Второй. Третий.
Чани!
Малкоп едва не выронил бинокль.
Но Кан Чан уже и сам увидел.
Люди из других отделений, ещё секунду назад шедшие по открытому месту, один за другим валились под снайперским огнём.
Блядь.
Их завели в ловушку. Чисто, заранее, без единой лишней детали.
Какая сука нас сдала?..
Такое не устроишь без утечки изнутри.
Кан Чан резко оглянулся назад.
Вдали уже двигались люди. Они растянулись широкой цепью и заходили с тыла, стягивая кольцо.
Слушать сюда!
В такие минуты он всегда переходил на корейский.
Всех кладём! Всех, мать вашу!
Он обвёл бойцов взглядом.
Отходим на Альфа-Кило. Поняли? Точка отхода
Это место Кан Чан назначил своим людям ещё перед выходом. В штабе о нём не знали.
У наёмников был простой порядок: если время эвакуации истекло, за тобой никто не вернётся. Поэтому, став командиром отделения, Кан Чан ввёл собственное правило. Перед каждой операцией он выбирал запасную точку, где выжившие могли собраться и потом самостоятельно вернуться к своим.
Именно из-за таких вольностей он, несмотря на все заслуги, до сих пор командовал лишь отделением. И именно поэтому его люди были готовы идти за ним хоть в ад.
Чани!
Кан Чан повернулся.
Дайеру смотрел на него, вытаращив глаза; в лице уже не осталось ничего, кроме бешенства.
Сегодня всё? Совсем всё?
Всех до единого!
Дайеру растянул рот в широкой ухмылке и показал белые зубы. Он понял. Если Кан Чан дошёл до такого состояния, разговоры кончились.
Командир снова перевёл взгляд вперёд.
Ещё десяток шагов — и уже можно было различить лица противников. Нижнюю часть лица они закрывали платками, а свободный конец тюрбана проводили слева под подбородком. Сунниты. Ошибки быть не могло.
Мон!
Кан Чан заорал и двумя пальцами указал на одиннадцать часов.
Полное французское имя Мон-Ашеля было слишком длинным для боя, поэтому давно сократилось до одного слога.
Кан Чан показывал на человека с тяжёлым оружием, каким впору бить по бронетехнике. Мон-Ашель, лучший стрелок в отделении, сразу взял его на прицел.
Грохнул выстрел.
Ты, блядь, куда стреляешь?!
Виноват!
Передёрнулся затвор. Второй выстрел.
Возле цели взметнулась пыль, и боевик с гранатомётом рухнул на землю. Почти одновременно грунт фонтаном ударил у самых ног Кан Чана.
Он вскинул винтовку и нажал на спуск.
Цель исчезла из поля зрения, словно её просто срезали.
Запах пороха сразу забил нос.
А потом стрельба слилась в один непрерывный грохот. Автоматы, винтовки, пулемёты — всё било разными голосами, и от этого звона закладывало уши.
Пятьсот человек.
Кан Чан снова нажал на спуск. Ещё один противник упал.
Боеприпасов пока хватало.
Он перевернулся со живота на бок, приподнял верхнюю часть тела и крикнул:
Мон!
Левый указательный палец поднят, три пальца правой руки сомкнуты вокруг него. План был предельно простой: троим взять снайпера в плотное прикрытие. Если кого-то убьют — воткнуть его винтовку со штыком в землю, прислонить тело и использовать как дополнительное укрытие.
Кан Чан снова лёг и начал стрелять размеренно, один выстрел за другим.
Грохот на этой проклятой земле разносился особенно мерзко.
Он работал как можно быстрее. Сердце по-прежнему билось неправильно, будто опасность ещё только собиралась показать себя.
Блядь!
Смиден заорал где-то сбоку.
Оглянуться Кан Чан не мог. Сейчас каждый обязан был следить за тем, кто рядом. Пока противник не залёг окончательно, следовало успеть снять ещё хотя бы нескольких. Мон-Ашель выбирал тяжёлое оружие и головы тех, кто уже прижался к земле. Остальные резали тех, кто подходил ближе.
Семьдесят метров.
Несколько выстрелов подряд.
С той стороны что-то прокричали. Почти сразу вся передняя цепь легла, и продвижение остановилось.
Только тогда Кан Чан зажал винтовку под мышкой и почти ползком добрался до Смидена.
Твою мать. Сильно прихватило?
Американец тяжело дышал и смотрел на него мутными глазами. Абсала, ещё один алжирец, обеими руками давил ему на правую сторону живота. Между пальцами всё равно сочилась кровь.
По входному отверстию Кан Чан уже понял, что произошло. Сзади, скорее всего, вырвало дыру шириной с ладонь. Внутренности наверняка смешались с землёй.
Но всё равно надо было что-то придумать.
Он ещё раз огляделся, оценивая поле.
Чани.
Кан Чан повернул голову.
Смиден, этот невозможный тупица, смотрел на него так, словно ещё надеялся услышать нужный ответ.
Я... всё?
Идиот. Ты вообще знаешь, кто я такой? Смиден! Кто я?
Американец с усилием растянул губы в улыбке.
Бог... Блэкфилда...
Он выговорил последние слова, судорожно втянул воздух и медленно выдохнул.
Абсала поднял глаза на Кан Чана.
Оба всё понимали. Смидену оставалось недолго.
Тут над равниной прокатился тяжёлый механический рёв.
Танк?
Но сердце Кан Чана всё ещё не успокаивалось. Значит, и это не главное.
Решение нужно было принимать сейчас.
Они пойдут вперёд. Прорвутся к базе, где, по данным штаба, пряталось руководство противника.
Кан Чан уже открыл рот, чтобы отдать приказ, когда рядом что-то глухо ударило.
Мир мгновенно залило белым.
Вот же блядство...
Боль рванула затылок и шею, будто их одновременно разнесло на части.
Яркий свет бил прямо в глаза.
Затылок и шея ныли так, словно были сломаны. Во всём теле не осталось ни крупицы сил — будто из него мощным насосом высосали всё до последней капли.
Не умер?
Кан Чан попытался открыть глаза, но не смог даже пальцем пошевелить.
Воды.
Горло пылало. Казалось, он наглотался сухой растрескавшейся земли. Даже позвать кого-нибудь не получалось.
Доктор! Сюда!
Да воды дайте...
Запищал прибор. Один короткий сигнал, второй, третий.
Чьи-то пальцы подняли ему веко. Перед глазами всё равно стояла сплошная белизна.
Воды, мать вашу.
Вы меня слышите? Если слышите, моргните.
Кан Чан мысленно выругался.
Как я моргну, придурок, если ты мне глаз держишь?
Теперь кто-то взял его за руку.
Сожмите пальцы.
Ради глотка воды Кан Чан был готов на всё. Он собрал остатки сил и попытался хотя бы чуть-чуть шевельнуть рукой.
Отлично! Очень хорошо!
Что именно здесь было хорошего, он не понимал. Вокруг продолжали возбуждённо разговаривать, но воду так никто и не дал.
Во-ды...
Сознание снова поплыло, и через несколько секунд Кан Чан провалился во тьму.