Глава 241. Даже если до конца жизни останутся одни слёзы (2)
Стоило Чоль Гю позволить себе хотя бы день отдыха — и почти наверняка потом находили тело: горло разрезано, сердце пробито, голова исчезла или уши насквозь проколоты.
Он не умел делать вид, будто ничего не замечает. Особенно когда видел, как напряжённые до предела двадцатилетние солдаты заметно оживали при одном его появлении.
В разведгруппах служили и кадровые военные, и срочники.
Оружие проверить!
По строю прокатывался металлический лязг передёрнутых затворов. Бойцы поглядывали на Чоль Гю, потом звучала следующая команда:
Пароль и отзыв!
Ответ произносили едва слышно. Убедившись, что всё совпало, группа пересекала три линии заграждений — и до самого возвращения никто уже не разговаривал.
Только выйдя обратно за проволоку, они позволяли себе закурить вместе с Чоль Гю.
Спасибо за работу,
«Как, скажите, было после этого беззаботно отсиживаться в казарме?»
Среди совсем ещё зелёных лейтенантов, которые тогда прибегали к нему за сигаретами, был и Ким Тэ Джин.
А потом начался кошмар.
Теперь, оглядываясь назад, Чоль Гю понимал: командир, похоже, уже тогда что-то предчувствовал.
Чоль Гю, прошу тебя. Если сегодня пойдёшь
В тот день тот впервые цеплялся за него, называя по имени. Голос до сих пор стоял в ушах так ясно, будто разговор был вчера.
Но сердце предупреждало об опасности, и Чоль Гю всё равно сорвался с места. Он вышел за линию и сам перерезал горло нескольким спецназовцам и «Белым волкам».
Когда вернулся весь в крови, командир плакал. Без всхлипов, даже без слёз — просто сидел с таким лицом, что всё было ясно.
Прости.
Извиняться ему, конечно, было не за что.
Той же ночью объявили тревогу.
Чоль Гю ворвался в оперативный пункт и узнал: один из южнокорейских постов атакован, пятерых бойцов утащили с собой. Тревога объявлена, свои попали в плен — а приказа выдвигаться нет.
Какого чёрта мы ждём?
Нам приказано только оставаться в готовности. Кан Чоль Гю, выйди со мной.
Командир схватил его за руку и вывел наружу. Там сунул сигарету, щёлкнул «Зиппо» и сам дал прикурить.
Мне кажется, это ловушка именно на тебя. Россия и Китай продавили запрет на выход, а теперь тебя дразнят. Сегодня не ходи. Если всплывёт, что я тебе это сказал, мне самому голову снимут, но бросить тебя я не могу.
Он затянулся всего раз и, кажется, тут же забыл о собственной сигарете.
Эти пятеро
Чоль Гю и тогда ответил улыбкой.
Ах ты ублюдок...
Редко кому доводится увидеть в глазах военного одновременно такую ярость и такое бессилие. У командира было именно это выражение.
На постах стоят ребята, которых государство призвало выполнять долг, — У них нет ни связей, ни влиятельной родни. Поэтому мы должны спокойно смотреть, как им перережут глотки?
А ты? Твой сын только родился. Жена твоя?
Они семья военного.
На прощание он опять улыбнулся.
Степной ветер полоснул по щекам, закрутил над землёй несколько маленьких вихрей и понёс их прочь.
Та ночь была адом.
Чоль Гю потом не смог бы сосчитать, скольких людей уложил ножом. Российский спецназ, бойцы китайского «Белые волки», северокорейские диверсанты — все оказались там. Пули шли густо, как ливень; рвались гранаты, срабатывали даже направленные мины Claymore.
Он уже весь был в крови, когда наконец вывел пятерых пленных. И в этот момент рядом упала граната.
Чоль Гю накрыл бойцов собой.
Взрыв словно разорвал затылок, шею и спину одним ударом.
Бегом, мать вашу!
Он шатался, залитый кровью, но всё ещё рубил штыком тех, кто пытался приблизиться. Так и довёл всех пятерых до своих.
Лишь перебравшись за ограждение и передав спасённых полностью экипированным бойцам прикрытия, Чоль Гю опустился на землю.
Ждали его не только сослуживцы.
Военная полиция уже протягивала наручники.
Металл щёлкнул — и почти в тот же миг командир выхватил пистолет. Остальные подняли автоматы.
Сегодня вы отсюда уйдёте. Сделаете хоть шаг вперёд
После этой сцены Чоль Гю уложили в казарме. Командир пришёл к нему с сигаретами и странно спокойной улыбкой.
Вы раненому ещё и курить даёте?
Всё равно ведь не помрёшь.
Щёлкнула зажигалка. Командир глубоко затянулся и медленно выпустил дым.
Я ухожу из армии.
Чоль Гю даже не нашёлся что спросить.
Он нарушил прямой приказ и устроил бойню людям, за которыми стояли Россия и Китай. По меркам тогдашней Республики Корея последствия были почти предрешены: государство не располагало той силой, которой располагает теперь.
Это было время, когда солдат мог погибнуть от удара топором или вернуться из ДМЗ с перерезанным горлом, а виноватым в итоге считался чуть ли не сам покойник — не повезло, и всё.
Те пятеро, которых ты вытащил, подписали показания, какие им подсунули. Не держи на них зла.
Командир улыбнулся с такой болью, что Чоль Гю отвёл глаза.
Я снимаю форму. Тебя комиссуют рядовым.
Взгляд Чоль Гю остановился на сигарете между пальцами начальника. Она тихо тлела, превращаясь в пепел, и почему-то казалась ему отражением собственной жизни.
На лечение денег найду я.
У меня есть деньги.
Заткнись, засранец. Если хотел беречь мои нервы, надо было делать это вчера ночью.
Последнее, что Чоль Гю услышал перед тем, как потерять сознание, было короткое:
Ты хорошо поработал.
Очнулся он уже в Национальном медицинском центре. Командира, который собирался просто уйти в отставку, к тому времени арестовали.
Операцию Чоль Гю так и не сделали.
Вместо неё начался новый ад.
Боль накатывала без предупреждения — резкая, звенящая, такая, что мир плыл перед глазами. За ней приходили галлюцинации.
Он мог находиться дома и прекрасно знать, что находится дома. А через секунду со всех сторон уже лезли спецназовцы, бойцы «Белые волки», северокорейские диверсанты.
Нужно было выжить.
Чоль Гю отбивался как безумный, пока на полу не оказывались жена и сын. Жена — в крови. Маленький сын — весь в слезах. Но даже чувство вины не успевало пробиться сквозь страх и боль. Мальчик тогда даже не знал, что его отец когда-то был военным.
Чоль Гю хотел только одного: чтобы прекратилось мучение. Чтобы его наконец выпустили из этого ада.
«Прости меня. Прости, сын».
Сейчас, в монгольской степи, он тихо выдохнул.
Однажды, в редкий день, когда голова оставалась ясной, Чоль Гю дождался, пока жена выйдет из дома, и взял на кухне нож.
Он больше не хотел быть для семьи обузой.
Дверь неожиданно скрипнула.
Жена вернулась. Увидела нож у него в руке — и даже не вскрикнула. В её взгляде была лишь смертельная усталость.
Живите.
Она произнесла это тихо и подошла. Измученная рука легла на его ладонь и осторожно забрала нож.
Живите, даже если придётся держаться на водке и таблетках. Я тоже буду терпеть столько, сколько смогу. Я всегда вами гордилась.
«Почему именно тогда ему вдруг вспомнилась она прежняя? Та женщина, что приезжала к нему в короткие передышки между изнурительными тренировками и улыбалась так широко, что блестели белые зубы».
А последним её образом стала петля.
Она попала в западню, из которой не видела выхода. Наверное, перед смертью ей больше всего хотелось сказать мужу одно: приди наконец в себя.
Они потеряли сына.
Далеко от дома. На чужой земле. И по страшной иронии — он тоже стал военным.
После смерти жены Чоль Гю бросил и таблетки, и алкоголь.
Каждую ночь, когда возвращались видения, он перестал отбиваться и словно сам подставлял им шею.
«Убейте. Да убейте же меня, суки».
Со временем галлюцинации действительно ушли. Осталась только боль — ещё тяжелее прежней.
Внутри свинец, — Он уже, вероятно, начал окисляться. Удивительно, что вы вообще до сих пор живы.
Но удалять осколок врач не решился.
Место слишком опасное.
Чоль Гю вернулся взглядом к противнику.
Сейчас у него было дело, которое доверил Кан Чан.
Улыбка этого парня, взгляд, манера держаться — всё почему-то заставляло думать: будь его сын жив, возможно, стал бы таким же. Когда Чан потребовал хотя бы попытаться оправдаться, а Чоль Гю смог ответить лишь: «Прости», на несколько секунд ему и впрямь показалось, будто он разговаривает с собственным сыном.
«Русский спецназ? Мафия?»
Да пошли вы к чёрту.
Эти сопляки перед ним, может, ничего не знали. Зато их старшие наверняка помнили корейское прозвище «Король ДМЗ».
«И теперь они осмелились целиться в Кан Чана у него на глазах?»
Чоль Гю криво улыбнулся.
Чан был бойцом такого уровня, что защищать его в обычной ситуации не требовалось. Но даже если среди врагов найдётся тот, кому по силам его убить, Чоль Гю уступать не собирался.
Кан Чан оставался самым надёжным человеком, способным найти останки его сына или хотя бы вещи, которые после него сохранились.
Ким Тэ Джин сидел на диване в казарме и смотрел через стол на Кан Чана. На приёмнике спутникового изображения вокруг базы не было видно никакого движения.
По-моему, уже можно считать, что подкрепления у них нет.
Значит, подойдут ночью.
Тэ Джин явно не разделял его уверенности.
Кан Чан пояснил:
Они будут тянуть время, пока мы не вымотаемся. Потом другая группа зайдёт с тыла и ударит в темноте.
Ты уверен?
Ночь покажет.
Тогда надо запросить помощь.
Чан покачал головой.
Свяжемся сейчас
Тэ Джин широко раскрыл глаза, но перебивать не стал.
Вспомните, как они удрали на рассвете. И как Василий пытался через этих людей продавить соглашение. Когда к базе подходят пограничники, мы в любом случае не можем первыми открыть по ним огонь. А если внутри лагеря они начнут творить херню вместе с мафией, остановить их уже будет нечем.
При том, что за всем наблюдают Китай и Россия?
Скажут, что это сделала мафия. А пограничникам достаточно будет забрать деньги, которые идут через эту базу. На том и успокоятся.
Тэ Джин тяжело выдохнул.
Похоже, я всю жизнь был слишком наивным.
В других местах это обычная военная практика.
В Африке?
Чан кивнул.
Когда-нибудь я умру от злости, пытаясь понять, кто ты вообще такой.
Сначала бы сегодняшний день пережить.
Тэ Джин рассмеялся — невесело, скорее от бессилия.
План есть?
Ответа он не получил. Кан Чан только посмотрел на него, и глаза у него уже нехорошо блестели.
«Я тебя найду. Чего бы это ни стоило. И похороню рядом с матерью».
Кан Чоль Гю глядел на противника и повторял про себя обещание сыну.
Ему было даже неловко перед погибшим оттого, как сильно он успел привязаться к Кан Чану.
Но рядом с этим человеком ему становилось легче. Чан разговаривал резко, иной раз почти грубо — и Чоль Гю почему-то слышал в этом то, чего уже никогда не услышит от сына. Ему нравилось и то, что сын когда-то знал такого человека, и то, что Кан Чан воспринимал его гибель как личную несправедливость.
Он оборвал эти мысли и снова сосредоточился на противнике.
Схема старая, почти учебная для российского спецназа. Передовая группа целый день не даёт людям расслабиться, вынуждает держать нервы натянутыми до предела. А когда наступает темнота и внимание притупляется, основная сила обходит лагерь и бьёт с тыла.
Сколько лет прошло, а они всё ещё держались за старые приёмы.
Чоль Гю мельком оглянулся.
База одиноко стояла посреди голой степи, словно её уронили сюда с неба.
Удар будет сегодня ночью. В этом он не сомневался.
Тому, кто никогда не жил с таким сердцем, бесполезно объяснять, что значит это тяжёлое, настойчивое биение. Кан Чан, похоже, тоже почувствовал грядущую атаку каким-то животным чутьём. Потому и полез проверять спутниковую картинку.
Ночью всё решится.
Если дело дойдёт до боя, спецназ надо уничтожить быстро и предельно жёстко. Потеряв людей и уверенность, оставшиеся либо предложат переговоры, либо отступят.
А Чоль Гю будет держаться до тех пор, пока Кан Чан и Ким Тэ Джин не найдут хотя бы останки его сына или его личные вещи.
Даже если сам он не выйдет из этой ночи, Тэ Джин сумеет похоронить найденное рядом с женой.
Своего бывшего командира после того ареста Чоль Гю больше не видел ни разу.
«Не обижайтесь на них слишком сильно».
«Интересно, жив ли старик?»
Курил он столько, что, может, давно умер.
Чоль Гю требовалось только одно: сегодня ночью убедить Кан Чана, что он действительно готов помочь с поисками. После позорного увольнения из армии он впервые встретил человека, которого без оговорок мог назвать настоящим военным.
Будь рядом кто-то вроде Чана в те годы...
Он тут же прогнал эту мысль.
Даже собственного командира он тогда не сумел уберечь. Кан Чан, скорее всего, закончил бы так же — выброшенным из армии за то, что сделал то, что считал правильным.
Внезапно Чоль Гю до боли захотел увидеть сына.
Пусть тот выругает его. Пусть при людях влепит пощёчину. Лишь бы один раз — всего один — оказался перед ним живым.
В этот момент металл коротко лязгнул.
Чоль Гю вскинул винтовку почти раньше, чем успел понять, что заметил движение, и выстрелил.
Вражеский снайпер только начал поднимать ствол и тут же нырнул обратно за укрытие. Свои обернулись на Чоль Гю с удивлением.
Он усмехнулся.
Раз уж спрятался — сиди там до темноты. По крайней мере, не мешай Кан Чану спокойно составить план.
Чоль Гю мельком посмотрел назад. Ему почему-то казалось, что Чан поймёт, зачем прозвучал этот выстрел.
«Хотите потрепать нам нервы?»
Затвор снова щёлкнул.
Второй выстрел свалил бойца, который слишком смело высунулся из-за грузовика. Видимо, решил подразнить их. Что ж, выбор был его.
Сердце Чоль Гю тяжело и часто забилось.
Он оглядел степь. Всё внутри требовало немедленно уходить отсюда, и чем дальше, тем настойчивее становилось предупреждение.
Плевать.
Даже если эта ночь станет последней, Кан Чан и Ким Тэ Джин должны выжить. Тогда они смогут довести дело до конца и положить сыновние вещи рядом с могилой его жены.
Возможно, уже сегодня Чоль Гю встретится с сыном.
И это его тоже устраивало.
Если уж заканчивать жизнь, наполненную кровью и слезами, то монгольская степь, вой ветра и поле боя подходили для этого не хуже любого другого места.