Глава 351. Тяжёлый бой
Рокот винтов всё нарастал.
Три вертолёта один за другим опустились на площадку. Оставшиеся на базе бойцы сразу принялись выгружать ящики: в одних лежали автозапчасти, о которых просил Кан Дэ Гён, в других — продукты для Ю Хе Сук.
Обычные учения, ничего особенного.
Кан Чоль Гю стоял перед Кан Дэ Гёном и Ю Хе Сук; за его спиной ждали Нам Иль Гю и Ян Дон Сик. Голос у него был спокойный, почти будничный.
Обычные учения, значит.
Вот только у всех были такие лица, будто они прощались надолго: и у Ким Тэ Джина и тех, кто оставался на базе, и у Нам Иль Гю, Ян Дон Сика и остальных, кому предстояло улететь.
Возвращайтесь живыми и здоровыми.
Кан Дэ Гён протянул руку. Кан Чоль Гю крепко пожал её, а потом накрыл их рукопожатие левой ладонью.
Спасибо.
Кан Дэ Гён удивлённо поднял глаза.
Спасибо вам обоим. За то, что в этой глуши у нас появилось хоть немного домашнего тепла и нормальной еды. Я правда вам благодарен.
Закончив, Кан Чоль Гю почтительно поклонился Ю Хе Сук.
Прощание вышло коротким. Он обменялся взглядом с Ким Тэ Джином, повернулся к своим и бросил:
Пошли.
Бойцы мгновенно пришли в движение. Нам Иль Гю и Ян Дон Сик поднялись на борт первыми, остальные последовали за ними без суеты и толкотни.
Вертолёты взревели, взметнули с земли тучи пыли и один за другим оторвались от площадки.
Сок Кан Хо начал пить соджу едва переступил порог и с тех пор почти не выпускал бутылку из рук. Пил, захлёбывался слезами и снова пил.
У-у... Чёрт... у-у-у...
Узкие глаза, тяжёлая челюсть, крепкая шея, здоровенный корпус — с виду настоящий головорез. А сейчас этот страшноватый детина сидел посреди тесной гостиной, ревел навзрыд и даже не пытался вытереть ни слёз, ни соплей, ни слюны.
Старая мать Джи Хвана тоже без конца промокала глаза и шмыгала носом.
Сын всё говорил, что у него появился отличный старший товарищ...
Да уж. Хорош товарищ. Натуральный лесной разбойник.
Этот самый «разбойник» без предупреждения ввалился в их маленький дом, оглядел убогую комнату — расплакался, увидел мать Джи Хвана — расплакался ещё сильнее, заглянул в комнату сына — и снова разревелся.
Но плакал он по её мальчику. Плакал так, будто потерял родного.
Старуха шумно втянула носом воздух, вытерла мутные от слёз глаза и поднялась.
На кухне звякнула крышка. Потом посуда.
Она налила в кастрюлю воды и поставила её на плиту.
У-у-у... у-у...
Раз уж к ней пришёл человек, которого так любил её сын, не оставлять же его голодным.
Что вы делаете?.. У-у...
Да хоть бульону сварю. Ты ведь ничего не ел.
Не полезет в меня. Оставьте, не надо.
Это ещё почему! Жить-то надо, сынок. Живым жить надо!
Сок Кан Хо снова заревел — тяжело, грудью, будто из него вырывали что-то живое.
Из носа потянулась длинная сопля, а ему было всё равно.
Господи... Как же так! Бедный мой сын... Что же мне теперь делать!
Старуха нерешительно подошла ближе и рукавом вытерла ему глаза, нос и мокрый подбородок.
Сок Кан Хо судорожно всхлипнул.
Впервые за весь день они посмотрели друг другу прямо в глаза. У обоих на ресницах висели крупные слёзы.
Обидно мне! До смерти обидно!
Что обидно-то? Что, милок?
Я... я столько ещё хотел для Джи Хвана сделать. Столько, блядь, всего... А его больше нет. Вот так взяли и отняли у меня!
Старуха согнулась и зашлась в плаче.
Ах ты, окаянный! Ах ты, дурень несчастный! Как же ты глаза закрыл, когда у тебя такой брат остался? Как мать одну бросил, проклятый ты мальчишка!
Лишь спустя много часов после его прихода она наконец обняла Сок Кан Хо. И он вцепился в неё в ответ.
Получив сообщение, что Кан Чоль Гю уже вылетел, Кан Чан взял телефон.
Нажал вызов. Гудки тянулись довольно долго, прежде чем в трубке раздалось:
Алло?
Голос Кан Дэ Гёна.
Папа!
Чан? Это ты?
Кан Чан не ожидал, что отец обрадуется настолько явно. Кан Дэ Гён и раньше не скрывал чувств, но такой неподдельной радости в его голосе сын ещё не слышал.
Те, кто был здесь, уехали вместе с директором Каном. Сказали, что на учения.
Да.
Ты ведь тоже участвуешь в этих учениях?
Кан Чан замолчал.
Лгать отцу он не хотел. Хотя бы сейчас.
По тому, как Кан Дэ Гён тяжело вздохнул в трубку, стало ясно: тот уже и сам всё понял.
Папа, я знаю, что вы будете переживать. Но врать вам не хочу.
И правильно. Конечно, правильно. Так и надо.
Отец ещё несколько раз повторил примерно то же самое — будто убеждал не сына, а себя, что сможет это принять.
Они проговорили минут двадцать. Кан Чан расспрашивал о жизни в Монголии, рассказывал о себе; постепенно исчезла неловкость, накопившаяся за время разлуки. Оба просто соскучились и наконец получили возможность наговориться.
А мама?
На кухне. Сегодня привезли продукты, которые она заказывала, вот и разбирает всё. Ей сейчас не до телефона.
Она там не надрывается?
Ты о чём вообще? Она теперь спит так крепко, что по ночам храпит. Давно я её такой не видел.
Они дружно рассмеялись и после этого проговорили ещё минут двадцать.
Папа, я тогда маме позвоню. Берегите себя.
Чан.
Да?
Это было уже перед самым прощанием. Кан Дэ Гён тихо окликнул сына, и вся тревога, которую он до сих пор старался прятать, прорвалась в одном вопросе:
Мне ведь не о чем волноваться? Ты вернёшься целым?
Вернусь. Как только учения закончатся, сразу позвоню. Может, ещё и в Монголию к вам выберусь. Тогда привезу суши.
Ах ты паршивец!
Они оба рассмеялись, и Кан Чан положил трубку.
Он тихо выдохнул и набрал номер Ю Хе Сук.
Сыночек!
Где ещё услышишь, чтобы тебе так радовались одному только слову «алло»?
Мам, вы на кухне?
С ней Кан Чан говорил уже совсем иначе — легко, по-настоящему счастливо.
Сынок, я так по тебе соскучилась!
Я тоже. Очень по вам скучаю.
Самому от таких нежностей было немного неловко, но сегодня он не стал себя одёргивать.
Мам, только не перенапрягайтесь там. Хорошо?
Хорошо.
По одному этому тону Кан Чан уже видел, как через минуту Ю Хе Сук найдёт Чха Мин Джон и с гордостью сообщит: «Представляешь, как мой сын обо мне переживает!»
Люблю вас, мам.
И я тебя люблю, сынок!
Эти слова по-прежнему звучали для него немного непривычно, словно ещё не успели стать частью его самого. Но Кан Чан знал, какое счастье они приносят Ю Хе Сук, и потому хотел говорить их всякий раз, когда мог.
Разговор закончился, а он ещё некоторое время смотрел на погасший экран телефона.
Комната экстренной готовности антитеррористического подразделения Национальной разведывательной службы.
Кан Мён Гу почесал бровь и мрачно оглядел пятерых оперативников, сидевших перед ним.
Старший!
Агент с крайнего левого места первым полез в разговор, явно рассчитывая на старую дружбу.
Они работали вместе не первый год и отлично чувствовали обстановку. Странное напряжение, висевшее в комнате, не могло обмануть никого.
Ты завтра должен быть на дне рождения отца. А у тебя, мать твою, сестра замуж выходит! Какого хрена вы оба здесь, если специально взяли выходные?
Домой я уже сообщил, что не приду.
Я тоже сказал, что нас подняли по тревоге.
Кан Мён Гу тяжело вздохнул. Другой агент тут же заговорил быстрее:
Да сколько раз мы из-за тревоги пропускали семейные дела? Не впервой. Эй, а вы чего меня крайним делаете? С днём рождения ещё понятно
Да ладно вам. Вы мою сестру прекрасно знаете. Эта зараза ещё обязательно замуж выйдет. Вот на следующую свадьбу и схожу.
Кан Мён Гу не выдержал. Засмеялись и остальные.
Потом он перевёл взгляд на последнего из пятерых. Тот придерживал правой рукой левую кисть; синяк ещё не сошёл и отливал густой синевой.
А ты чего здесь сидишь? Быстро обратно гипс накладывать!
Уже нормально. Поэтому и снял.
Не неси херню.
Сами посмотрите.
Агент тут же вытянул левую руку и несколько раз сжал кулак. Правда, лицо при этом перекосило от боли.
Да что с вами со всеми сегодня творится?!
Старший, будет выезд, да? Возьмите меня. Я серьёзно прошу. Обязательно возьмите.
На операцию отбирали тридцать человек.
Стоило Кан Мён Гу начать перекраивать график дежурств, как агенты всё поняли. Один за другим они запросили разговор с командиром, а потом вцепились в него намертво.
Особенно рвались те, кто не участвовал в операции в Международном центре.
После того теракта, где подразделение потеряло старших товарищей, ровесников и младших, всё изменилось. Теперь при малейшем намёке на боевой выезд агенты чуть ли не дрались за место в группе.
Даже в свободные дни они торчали в комнате готовности, без дела шатались по базе и при каждом удобном случае до блеска чистили винтовки и боевые ножи.
Старший! Если я сам найду себе замену в графике, тогда можно?
Господи...
Кан Мён Гу шумно выдохнул.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
В здание учебного центра 606-го подразделения вошли трое сержантов в чёрной форме, полностью снаряжённые для боя.
Это ещё что?
Чон Вон Мин умел одним взглядом заставить человека вытянуться по струнке. Но на этот раз все трое выдержали его взгляд и даже не шелохнулись.
Просим изменить нам график службы.
Говорите.
Я отказываюсь от ближайшего отпуска.
Я отказываюсь от увольнительной.
Чон Вон Мин посмотрел на третьего — того, кто пока молчал.
А мне вообще больше никогда ни отпуск, ни увольнительная не нужны!
Ответ вылетел так внезапно, что двое рядом разом повернули головы. На лицах у обоих ясно читалось: «Вот же сука, нашёлся герой».
Чон Вон Мин тоже на секунду потерял дар речи.
Причина?
Тишина.
Вы что, трое, издеваетесь надо мной?
Будет боевая операция, верно? Мы хотим участвовать.
Эй!
Сержант Чхве Чоль Хан!
На окрик командира Чхве ответил так чётко, будто находился на плацу.
Хватит пороть чушь. Вон отсюда.
Возьмите нас с собой!
Вы совсем охренели...
Можете хоть палками нас отходить! Прикажете тысячу кругов по плацу в полной выкладке
Чон Вон Мин резко выдохнул через нос.
Кто вам вообще сказал, что будет операция?!
Тогда хотя бы разрешите отказаться от отпуска!
Чхве Чоль Хан!
Сержант Чхве Чоль Хан!
Глаза у Чон Вон Мина опасно блеснули.
Вот за это его и прозвали Шилом 606-го.
На учениях он не спускал ни одной мелочи. Любая ошибка — и виновный получал по полной. В такие минуты его действительно боялись.
Вы что, втроём какой-то дряни нажрались? Я сказал
Разрешите сказать одну вещь. И уйду.
Чон Вон Мин несколько секунд смотрел на него, потом коротко кивнул.
Во время операции в Международном центре у меня был выходной. С тех пор я ни одной ночи нормально не спал.
Лицо Чон Вон Мина осталось холодным.
Вы же сами видели. Я тренировался больше всех, бегал больше всех. После ужина один отрабатывал рукопашный бой.
И что?
Мне стыдно перед ребятами, которых мы там потеряли. Перед товарищами и младшими. Может, я теперь до конца жизни нормально не усну. Но если будет операция
Чон Вон Мин стиснул зубы. Он смотрел на сержанта так, что другой давно отвёл бы глаза, но Чхве Чоль Хан не дрогнул.
Алло?
Кан Чан невольно улыбнулся.
В голосе Ким Ми Ён было что-то прежнее — и одновременно совсем новое.
Это я.
Знаю.
Обида звучала отчётливо. Раньше она отвечала ему бодрым «угу!» ещё до того, как он успевал толком заговорить.
«Ну а чего я ожидал?»
Конечно, было немного неприятно. И всё же Кан Чан успел подумать, что, может быть, так даже лучше: связь сама собой сойдёт на нет, без лишних разговоров.
Он уже собирался коротко попрощаться, когда услышал:
Ты плохой.
Следом она тихо всхлипнула.
Ты чего?
Ким Ми Ён не ответила. Похоже, она слишком долго держалась и теперь уже не могла остановить слёзы.
Значит, ей действительно было тяжело.
Он думал, она просто ждёт. А она всё это время мучилась и ждала его по-настоящему.
Прости.
На этот раз он извинялся без всяких оговорок. За то, что так долго не звонил человеку, который ради него глотал слёзы и продолжал ждать.
Прошла примерно минута.
Я ведь могу и дальше ждать тебя, да?
Вопрос оказался настолько неожиданным, что Кан Чан растерялся.
Папа сказал, ты просто слишком занят. Сказал, ты работаешь ради страны и мне нельзя тебе мешать. Поэтому я сама не звонила.
Кан Чан вспомнил Ким Гван Сика, который ещё в кабинете просил его не заставлять Ми Ён ждать слишком долго.
Можно мне ждать?
Ему вдруг стало смешно — и одновременно легко.
Вся горечь, которую он почувствовал после её первого холодного ответа, куда-то исчезла.
Ми Ён.
М-м?
Ты вообще знаешь, чем я занимаюсь?
Видела по телевизору. Тебя показывали, когда вы выходили из Международного центра.
Под конец её голос снова задрожал.
И тебя это не пугает?
«Может, я слишком трусливо сформулировал?»
«Надо было спросить прямо: не страшно ли ей быть с человеком, который убивает людей и сам может погибнуть в любой день?»
Дурак!
Такого ответа он точно не ожидал.
«Надо же. Дожил до того, что Ким Ми Ён назвала меня дураком».
Да какая разница, чем ты занимаешься? Если я не стану дипломатом, ты что, перестанешь со мной встречаться? А если растолстею
Кан Чан рассмеялся.
Господи, до чего же она иногда наивная.
Чего смеёшься?
Вот теперь в трубке снова была та самая Ким Ми Ён, которую он знал.
Потому что соскучился.
Прямо сейчас?
Она мгновенно оживилась.
Кан Чан глянул на часы. Было уже немного за десять вечера.
Можно было бы встретиться, выпить чаю, пройтись. Но тогда охране пришлось бы полночи носиться за ним.
Завтра уезжаю в командировку. Вернусь
Это опасно?
Нет.
Ещё её тревоги ему не хватало. Кан Чан не хотел взваливать на неё то, с чем ей всё равно ничего не сделать.
Они поговорили ещё минут десять.
А когда разговор закончился, Кан Чан принял решение.
Если он вернётся с этой операции...
Матушка, я поеду. Скоро вернусь.
Мать Джи Хвана посмотрела на Сок Кан Хо так, будто у неё внезапно отнялись ноги.
Быстро обернусь. А потом сам похороню Джи Хвана как положено.
Работа опасная?
Да нет. Ничего такого.
На похороны-то к нам и прийти некому. Никого у нас нет.
Об этом вообще не думайте. Я всё устрою.
Ты только вернись!
Да вернусь я!
Сок Кан Хо обнял маленькую сухонькую женщину и несколько раз погладил её по спине.
Ради Джи Хвана хоть через силу ешьте и держитесь. Нам его проводить надо. Поняли?
Буду держаться! Буду, милок! Я своего ребёнка как следует провожу. Только ты обязательно возвращайся!
Фух...
Сок Кан Хо выпрямился.
Он уже выплакал всё, что мог. В глазах больше не осталось беспомощности — только жёсткий, злой блеск.
Металл снаряжения сухо звякал при каждом шаге.
В Чынпхёне бойцы один за другим поднимались в автобус. Позавтракали ещё затемно, и солнце пока едва показалось над горизонтом.
Чха Дон Гюн стоял у дверей и молча провожал каждого взглядом.
Последним поднялся Квак Чоль Хо.
Тогда Чха Дон Гюн медленно обернулся. За спиной остались казарма и адъютант, стоявший перед ней.
Спецгруппа Чынпхёна обязана вернуться из этого боя с победой.
Так учил его Чхве Сон Гон.
Если ради Республики Корея нужно пролить горячую кровь, значит, спецгруппа Чынпхёна сочтёт это честью.
Утро в 606-м батальоне было натянуто как струна.
Лязгали затворы, звенели карабины. Бойцы подходили, встречались взглядом с Чон Вон Мином и по очереди входили в автобус.
Шило 606-го.
Да, на тренировках он был редкостной сволочью. Зато в настоящей опасности всегда оказывался впереди всех.
Перед каждым занятием и после каждого неудовлетворительного результата он орал одно и то же:
Вы
А следом:
Если облажаетесь вы, под ударом окажется страна!
Тому, кто не готов поставить на кон собственную жизнь, форму 606-го носить не позволяли.
Поэтому на боевое задание эти люди уходили с простым пониманием: чёрная форма на них может стать саваном.
Как сегодня.
Антитеррористическая группа в чёрной форме покинула комнату готовности.
В такие минуты напряжение всегда приносило с собой тишину. Слышался только сухой лязг оружия и снаряжения.
Они не сумели защитить Хван Ги Хёна и Сон Чхан Ука. В Международном центре потеряли своих.
Теперь эта боль поселилась в глазах — тяжёлая, злая, холодная.
Если придётся стать безымянной звездой — пусть.
Если ради национального флага и родины придётся отдать и душу, и кровь — пусть. Лишь бы защитить Республику Корея.
Кан Чоль Гю и группа ДМЗ добрались до аэропорта Инчхон и сразу пересели в подготовленный вертолёт.
После долгого перелёта любой другой валился бы с ног, но ни командир, ни его люди усталости не показывали. Взгляды были острыми и собранными.
Бойцы проходили мимо Кан Чоль Гю и быстро занимали места на борту.
Никто не знал, кто из них вернётся этой дорогой обратно.
Но это уже ничего не меняло.
Каждый давно считал свою жизнь отданной товарищам и стране.
Даже если за это придётся виновато смотреть в глаза собственной семье.
После завтрака они все вместе выпили кофе и закурили.
Кан Чан медленно выпустил дым и посмотрел на Сок Кан Хо, который вернулся ещё на рассвете.
Тот был злой, собранный, с нехорошим блеском в глазах. Но главное — из него ушла прежняя беспомощная боль. По крайней мере на время.
Следом Кан Чан перевёл взгляд на Жерара. Тот ухмыльнулся, и шрам на щеке стянул кожу. Глаза у него горели ничуть не слабее, чем у Сок Кан Хо.
Чхве Джон Иль. У Хи Сын. Ли Ду Хи.
И переводчик из отряда — заметно напряжённый, с сигаретой между пальцами.
Кан Чан докурил, затушил окурок в пепельнице и поднялся.
Пошли.
Остальные встали следом.