Том 1 · Глава 483. Ibid¹ 1
Человеческое тело после семидесяти лет начинает сыпаться. Ничего тут не поделаешь.
Лучше бы ты вообще разговаривать не умел. Тогда хоть не так бесил бы.
Ишь ты. На меня он обиделся. Вини свою дряхлую тушку, а не сию кошачью особу, бестолковый слуга-кормилец. Не нравится болеть
Такого «Риогнеса» и за большие деньги не достанешь. Дай ещё глоток.
Заслужи.
Отчитав Клейо как следует, Бегемот уселся на кухонном столе и принялся лакать шампанское из миски. Пузырьки щекотали розовый кончик языка и лопались с едва слышным шорохом.
За долгие века повторений кот понемногу раздался вширь. Теперь это был крупный чёрный зверь с тяжёлой головой и упитанным брюхом.
Клейо держал бокал в одной руке, а другой гладил его по блестящей спине.
Иногда ему казалось, что он продолжал жить лишь затем, чтобы наливать Бегемоту хорошее вино. Возможно, именно это и удерживало его от окончательной усталости.
Бегемот появился на свет благодаря силе Матери-богини и не забывал ничего. У них на двоих были века общей памяти, и потому Клейо никогда не оставался совсем один.
Из распахнутой кухонной двери тянуло сиренью. Когда Клейо поселился здесь, во дворе стоял тонкий саженец. Теперь дерево разрослось и накрыло тенью едва ли не треть сада.
Поблёкшие лепестки лежали на терракотовых плитах. По другую сторону дорожки качались кремовые розы. Рядом розовели свежие шапки гортензий, ещё хранившие влагу вчерашнего дождя, а по низкой ограде вился жасмин. Белые цветы блестели на солнце, словно украшение в волосах невесты.
Клейо возился с этим садом десятки лет. С весны до осени здесь непрерывно что-нибудь распускалось, осыпалось и снова набирало цвет. После бесчисленных жизней такая маленькая, упрямая красота казалась почти чудом.
Дзинь. Щёлк.
У ворот остановился велосипед. Тишина трёхэтажного дома рассыпалась, и через минуту в кухню влетел невысокий сероволосый мальчишка.
Пришёл, Тони?
Ага!
Тони, внук Франа и Беатриче, поздоровался на ходу, подтащил стул к телевизору и плюхнулся на него.
Уже начали? Чёрт, у меня опять цепь слетела!
Это же велосипед Франа? Видно, даже вещи перенимают его убеждения. Твой дед не одобрил бы такой интерес к церемонии, которой королевскую власть наконец свели к пустой формальности.
На экране Артур стоял в Зале короля и принимал благословение архиепископа. Никакой горностаевой мантии — её давно убрали в музей. На нём был простой парадный костюм.
После создания Международного союза дом Риогнан уже много лет не правил Альбионом. Королевская семья оставалась лишь символом.
Политику нельзя навязывать даже родне. А дома мама всё равно начала бы ворчать, увидев, что я смотрю золотой юбилей. Вот я и пришёл сюда.
Вскоре в кухню почти кубарем влетел второй гость. Ради этих торопливых детей, которые умудрялись падать даже на лестнице, Клейо когда-то отказался от гостиной на втором этаже. Столовая у широкого окна давно служила местом общих сборищ.
Либерти встряхнул короткими зелёными волосами и с порога объявил:
Подумаешь! У нас телевизора вообще нет. О, шампанское! Мне тоже налейте. Да ладно, это правда «Риогнес»? Клейо, вы лучший.
Вот ведь наглый засранец, — Ни одной выпивки не пропустит.
Я не виноват, что ты пьянеешь от одного запаха. Благодари деда и отца за эту скучную наследственность.
Либерти тоже входил в число пяти внуков Франа и приходился Тони двоюродным братом. Оба выросли в новом муниципальном квартале на окраине района Скола. Клейо знал их с тех пор, когда они ещё ворочались в пелёнках и не умели держать голову.
В год, когда его приняли на службу в Магическое управление, Клейо передал унаследованный особняк Асеров под общежитие авиационного крыла. Сам он перебрался сюда и больше не уезжал.
Госпожа Кантон после отставки открыла лучшую чайную в столице. Мира стала звездой первых автомобильных гонок на дальние дистанции. Когда у Франа и Беатриче появились дети, Клейо нередко забирал их к себе на несколько часов. За воскресным столом у Беатриче для него всегда оставляли одно и то же место.
Он помнил каждый детский день рождения. Сначала росли дети с острыми глазами Франа и густыми пшеничными волосами Беатриче, потом у них появлялись собственные дети. Полки в гостиной заполнялись кривыми портретами, открытками и неуклюжими поделками.
Клейо берег всё до последнего клочка бумаги.
Каждый раз, встречая новых детей, он спрашивал их имена и запоминал навсегда. Даже у супругов, которые в следующей жизни снова находили друг друга, рождались уже другие сыновья и дочери. Никто не мог обещать, что в новом круге Клейо увидит знакомое лицо и услышит прежнее имя.
Наверное, поэтому он и любил детей так сильно. Он не умел распознавать их души и не мог подменить настоящее чувство памятью о прошлом.
Эй, Либерти, — Ты ехал из района Като и всё равно добрался позже меня. А я вообще-то из школы.
Поклоны одиннадцать минут длились! Весь зал стоял. Дневной спектакль теперь легенда.
«Мы»? Его же постоянно ставят. Кажется, я ещё в четвёртом классе смотрел.
Сравнил школьную самодеятельность с нормальным театром! Сегодня Рыцаря Первого играл Амос Темпл. Двадцать лет назад он был лучшим в этой роли и сейчас лучший. Настоящий рыцарь долга и справедливости! И зачем он полез в политику с таким лицом? Только зря пропадает...
Амос Темпл был внуком Суэйна Темпла, последнего командора Рыцарского корпуса столичной обороны до его включения в международные силы. Исследователи почти единодушно считали Суэйна прообразом Рыцаря Первого.
В пьесе госпожи Морган ни у кого не было имени. На сцену выходили Горожанин Седьмой, Рыцарь Первый, Солдат Третий. Каждый оставался отдельным человеком и одновременно воплощал своих современников.
Госпожа Морган умерла много десятилетий назад, однако её пьесу по-прежнему ставили по всему миру. Искусство переживало людей. В мире, выросшем из несгораемой рукописи, это ощущалось особенно ясно.
Клейо видел тридцать одну премьеру «Мы». Пьеса давно стала почти бессмертной.
Пока Либерти без передышки пересказывал спектакль, церемония золотого юбилея подошла к концу.
Из телевизора полился гимн жриц. После рубежа веков вера в богиню быстро угасла, и почти все женщины в хоре были уже стары.
Артур вышел из зала, миновал певчих и поднял руку, приветствуя туристов и горожан. Камера показала его крупным планом.
Либерти восхищённо присвистнул.
Король Артур уже совсем дед, а всё равно красавец.
Напиши ему любовное письмо,
Поздно. Даже если отправить сегодня срочным поездом, получит его уже не король Артур, а просто Артур Риогнан. Неинтересно.
Голос диктора перекрыл шум толпы.
Беатриче Маро и её соратники, основавшие Свободное вещание Альбиона, завещали не употреблять титулы и почётные обращения в отношении королевской семьи и знати. В эфире называли только имена.
Клейо вгляделся в поседевшие волосы Артура и в его глаза. Голубизна выцвела, но взгляд оставался ясным.
Пьеса «Мы» бессмертна. А Артур?
Клейо не знал ответа. Ещё ни в одной жизни он не жил дольше Артура.
Они встречались не в каждом повторении, но почти всегда судьба так или иначе сталкивала их.
Артур становился выдающимся политиком и общественным деятелем. Он был рассудительным, способным и не искал личной выгоды. Почти все права, доставшиеся ему по рождению, он со временем отдавал. Иногда его к этому вынуждала яростная борьба, иногда требования народа, а иногда он отказывался сам.
Он хотел построить мир, где свобода выбора достанется как можно большему числу людей.
Жить в мире, который менялся по его воле и вопреки ей, оказалось на удивление хорошо. Особенно в этой, последней жизни. Клейо хотелось, чтобы всё продолжалось именно так.
Жёлтый вечерний свет медленно добрался до его худых ступней. Бегемот почувствовал, как слабеет дыхание старого друга, забрался к нему на колени и свернулся тяжёлым клубком.
Клейо слушал, как спорят Тони и Либерти, и умер так тихо, словно задремал.
На его лице осталось спокойствие, которого прежде не было ни в одной смерти.
А потом он снова открыл глаза.
Сначала Клейо не понял, где находится. Вокруг был день, а не ночь. Над ним шелестели листья, а тело лежало не в воде, а на траве. Одежда промокла насквозь, зато руки и ноги снова были молодыми и лёгкими.
Неужели теперь сбилась даже точка начала? Или он просто очнулся позже обычного?
Шлёп.
Перед ним упало грязное полотенце, облепленное травой. Клейо вытер лицо и медленно сел. Мальчишка, бросивший полотенце, плюхнулся рядом.
Рыбак из тебя дерьмовый. Вместо рыбы сам в ручей свалился. Ты вообще раньше удочку держал?
Яркие бирюзовые глаза смотрели с живым любопытством. Под спутанными волосами и неровной щетиной всё равно угадывалось лицо королевского рода.
В груди у Клейо что-то болезненно дрогнуло. Он давно забыл это чувство — будто по старому шву вдруг ударили молотком.
Ответ пришёл раньше мысли.
Держал. Очень давно.
И после этого ты так ловишь? Плавать толком не умеешь, зато позволяешь удочке таскать тебя за собой.
Артур, похоже, решил, что незнакомец оправдывается из-за стыда, хохотнул и принялся собирать снасти.
Клейо тоже рассмеялся.
Светловолосый мальчишка поднял голову.
Кстати, тебя как зовут? Я Лео.
При каждой новой встрече Артур спрашивал его имя заново.
Поначалу Клейо отвечал с болью. Потом привык и даже начал радоваться тому, что хотя бы Артур не несёт на себе кандалы памяти.
Обычно он говорил: «Здравствуйте. Меня зовут Клейо Асер».
Так следовало ответить и сейчас.
Но слова не пришли.
Это был май. Им обоим снова было по семнадцать. Они сидели под тем самым деревом у воды, а на коряге лежали грубо вырезанные чашки и бутылка вина, украденная из преподавательского общежития.
Клейо словно выбросило в первый день их общей истории. Всё внутри перевернулось. Имя, которого он не произносил тысячу лет, само сорвалось с языка.
Я... Рей.
¹ Ibid — сокращение от латинского ibidem, «там же». Употребляется при повторной ссылке на тот же источник.