Том 3 · Глава 71. Афера № 18752

Возвращаясь на Круазетт, я лавирую по узеньким боковым улочкам, внимательно приглядываясь ко всему на своем пути, выжигая в мозгу несмываемые отпечатки планировки города. Я оцениваю меховые манто, как очень опытный фермер на Инглистонском Королевском Шоу Хайленда оценивает породистый скот. Я слышу кудахтанье девочек на сексуальной ярмарке, и мне достаточно одного взгляда, чтобы дать им исчерпывающую оценку и прикинуть их стоимость. Пиар просачивается в мобильные телефоны сквозь улыбки, похожие на парализованные гримасы, хозяева дорогих магазинов и разносчики, преисполненные надежд, все они — только предмет для жадного «небрежного» взгляда.

Вся эта постановочная игра — это просто кусок дерьма. Зачем останавливаться на порно, почему бы не сделать нормальный фильм? Достать какие-нибудь случайные деньги — и вперед. Все так и делают. Каждый крупный бандит понимает, что лучший преступник — это бывший преступник. Вкладывай деньги в дело и становись законопослушным гражданином, при первой же возможности. Надо работать по-крупному, а тюрьма — это для таких, как Бегби, которые, несмотря на все их понты, все равно жертвы и неудачники. А человек с головой, даже если он и попадет в тюрягу, так, на полгодика, за какую-нибудь ерунду, по молодости, так ему этого полугода вполне достаточно. В общем-то невысокая плата за то, чтоб научиться уму-разуму.

А если после полугода отсидки ты так и не понял, что это не для тебя, тогда у тебя и вправду нелады с мозгами. Никто не любит тюрьму, но некоторые мудаки не любят ее недостаточно сильно. Канны — вот это для меня. Это — олицетворение реализованных возможностей. Но дело даже не в том, что это не Лейт и не Хакни, дело не в положении в пространстве, дело во мне. Теперь я не просто отчаявшийся жулик, ничего не имеющий на продажу. Я вполне понимаю, что вне зависимости от того, сколько я заплатил за все это в прошлом, я никогда бы не смог избавиться от этой легкой предсказуемости, на грани отчаяния. И раньше я ничего не мог, потому что, когда доходило до дела, все это было простой показухой — мне было не с чем выйти на рынок. И вот, по прошествии многих лет, собрав несколько тел в потную кучу и засняв результаты на пленку, я получил готовый продукт — что-то, что можно продать. Что-то, что я сделал сам. У Саймона Уильямсона есть продукт, и Саймон Уильямсон — это уже не Псих. Это бизнес, тут ничего личного. Я рекламирую фильм Саймона Дэвида Уильямсона.

Я возвращаюсь в отель, намереваясь позагорать и вообще отдохнуть, может быть, пообщаться с какими-нибудь симпатичными цыпочками. У нас не так много времени, а этот шут гороховый из отеля меня просто взбесил: четыре сотни за ночь, так еще надо платить пятнашку в день за пользование частным пляжем перед отелем — так же, как и не проживающему в отеле плебсу, которых по-любому надо бы держать подальше отсюда.

Никки уже проснулась, но поскольку у нас мало времени, мы обедаем прямо в отеле. Она, в общем, не особенно напрягается — после того как застала меня онанирующим на нее. Мне вроде как удалось убедить ее, что это не оскорбление ее достоинства, а вовсе даже наоборот. После обеда мы заезжаем за Мел и Кертисом, чтобы всем вместе ехать на показ «Семи раз для семи братьев».

Кинотеатр, в котором его показывают, — это маленький, но модный зальчик на одной из боковых улочек. Ходили слухи, что на показе должны появиться Ларе Лэвиш, Бен Доувер, Линей Дрю и Нина Хартли (кумир Никки), но я не вижу ни одного знакомого лица. Народу собралось довольно много, где-то с ползала, и еще несколько человек проскользнули в зал уже после того, как погасили свет. Я внимательно изучаю аудиторию, пытаясь оценить реакцию публики.

Я так возбужден, что мне сейчас никакой кокс не нужен, но я все равно втягиваю чуток. Мел и Кертис следуют моему примеру. Я не могу удержаться и издаю тихий стон.

—О-о-ох, — когда обнаженная Мелани в первый раз появляется на экране. Мел игриво тычет меня под ребра. Но уж кто производит фурор — так это Никки. С того момента, как она стягивает с себя узкий топ из лайкры и тонкие трусики, выставляя на всеобщее обозрение выбритую промежность, и высокомерно глядит с экрана, в воздухе собираются электрические разряды. В зале раздается несколько громких одобрительных возгласов, и я смотрю на нее и вижу, что она робеет. Я ободряюще сжимаю ее руку. Потом следует настоящий удар — это Кертис, вернее, член Кертиса. Стоило зрителям только увидеть эту могучую дуру, как в зале опять раздались восхищенные восклицания, и я вижу, как наш мальчик улыбается во все свои тридцать два зуба.

После показа мы все получаем положенную порцию поздравлений и рукопожатий, происходит непременный обмен визитками, но нам надо спешить, чтобы успеть на тусовки. Я знаю одну, куда мне очень охота попасть, на вечеринку в клубе «Марке» на Круазетт. Все, кто снимается в порно, буквально рвутся туда, и это вроде как полузакрытое мероприятие, но мне удалось достать четыре пригласительных — и вот мы внутри.

После нескольких бокалов Никки развозит, и она начинает действовать мне на нервы.

—Почему у тебя такой голос смешной, а, Саймон? — встревает она в мой разговор с этой пиздатой куколкой с длинными и прямыми светлыми волосами, которая, несомненно, является большой фигурой в «Фокс Серчлайт». — Он всегда мне пеняет, что у меня идиотский акцент, а сам, едва вышел из самолета, тоже заговорил совершенно по-идиотски.

Девочка из «Фокса» приподнимает бровь, а я изображаю вымученную улыбку.

—Какой акцент, Николя? Я так всегда разговариваю, — медленно говорю я.

Никки пихает Мел локтем и говорит:

—Я так ражговариваю, Никола. Мя жовут Уильямшон. Шаймон Дэфид Уильямшон.

—Или попросту Псих! — гогочет Мел, и эти ебливые, испорченные, ревнивые мегеры, не умеющие себя вести в приличном обществе, скалят зубы, как, блядь, ведьмы в «Макбете», и тут к нам подходит какой-то противный пидор, берет «Фокс Серчлайт» под ручку и уводит ее прочь.

Я просто киплю от злости.

—Так мы вряд ли чего-то добьемся, если тут под меня будут подкапываться, когда я стараюсь наладить связи и продать этот блядский фильм, на который мы все угробили полгода жизни, — цежу я сквозь зубы, глядя на эту лисичку из «Фокса». В общем, охота сорвалась.

Я иду в туалет и уже собираюсь втянуть в себя кокс, но тут входят какие-то парни и заходят в кабинку, а я увязываюсь за ними и разживаюсь у них парой дорожек на шару. Возвращаюсь уже подзаряженным, осматриваюсь и вижу, что Никки и Мел как-то слишком уж увлеклись флиртом с какими-то ублюдочными козлами. Кертис, похоже, куда-то пропал. Я направляюсь к девушкам. Один из парней, тот, который трепался с Никки, видит, как я подхожу, и заносчиво спрашивает:

—А ты кто такой?

Я подступаю к нему вплотную.

—Я тот мудак, который сейчас тебе нос сломает. За то, что ты мою птичку разводишь, — говорю я, приобнимая Никки за талию. Этот задрот что-то вякает, но как-то сразу сникает и быстренько ретируется. К сожалению, Никки с Мел тоже уходят, делая вид, что идут за напитками, и я понимаю, что мое выступление не произвело на них ни малейшего впечатления.

Я возвращаюсь обратно в сортир, и один из парней, у которых я разжился коксом, подходит ко мне и смотрит с надеждой.

—Прошу прощения, приятель, частная вечеринка, — говорю я.

—Так не честно… — жалобно тянет он.

—Постдемократия, приятель. А теперь отъебись. — Я захлопываю дверь кабинки у него перед носом и закидываюсь порошком.

И вот я опять наверху, плыву белым лебедем в своей стихии, и тут мое плавное продвижение прерывает этот певучий акцент прямо над ухом:

—Са-аймон! Как дела, дружище?

Это тот отвратительный пидор, Миз, и я уже собираюсь проявить по отношению к нему вопиющую бесцеремонность, если не откровенную грубость, поскольку теперь он уже исчерпал для меня всю свою полезность, но он вдруг говорит:

—Хочу тебя кое с кем познакомить. — Он кивает на высокого парня с усами, который стоит у него за спиной. И вид у него смутно знакомый. — Это Ларе Лэвиш.

Ларе Лэвиш — один из первых европейских порнозвезд, ставших продюсерами. О его способности к эрекции ходят легенды, и он известен как крестный отец эксцентричного порно — он знакомился с девушками на улицах Парижа, Копенгагена и Амстердама и заманивал их к себе в студию, где они с ним снимались в порноимпровизациях. У мужика — поразительная способность уламывать и уговаривать. С упором на личное обаяние, ну и, конечно же, с привлечением денежных и половых интересов. Недавно он заключил крупную сделку с одним из ведущих кинопрокатчиков, и теперь сам делает все, что хочет, а также имеет полный режиссерский контроль. Другими словами, я перед ним благоговею. Это мой герой, мой наставник. У меня в голове все плывет, я и думать-то не могу толком, не говоря уж о том, чтобы что-то сказать.

Ларе Лэвиш.

—Ларе. — Я пожимаю его руку и даже не обращаю внимания на то, что свободной рукой он обнимает Никки.

—Рад с тобой познакомиться, Саймон, — усмехается он, посматривая на Никки. — Эта девочка — просто супер. Она — самая-самая! «Семь раз», парень, это действительно классно! Я думаю, что нам надо бы обсудить прокат этого фильма. Я даже думаю, что можно будет устроить ограниченный показ в кинотеатрах.

Я, наверное, умер и попал на небеса.

—В любое время, Ларе, в любое время, приятель.

—Вот моя визитка. Пожалуйста, позвони мне, — говорит он, потом чмокает Никки в щечку и уходит в толпу вместе с Мизом, который оглядывается на меня и удовлетворенно кивает головой.

У нас с Никки выходит какой-то странный разговор, который немного меня напрягает.

—Почему это все эти мужские журналы типа Loaded, FHM, Maxim так похожи на порнографические, вроде Mayfair, Penthouse и Playboy, строгая обложка, а внутри — снимки ню? Потому что мужские журналы — они для мужчин, которые любят дрочить, то есть для всех мужчин, просто некоторые мужчины никогда не признаются в том, что они дрочат. Если ты нормальный мужик, с воображением, и с половым влечением у тебя все в порядке, то как же тебе не дрочить? Все это дерьмо, которое там несет Рентой, ну, что у него встает при одной только мысли об определенных вещах, и тогда он идет и начинает приятный, взрослый разговор со своей приятной и взрослой девушкой, и они обсуждают чувственность, и разыгрывают свои фантазии, морально поддерживая друг друга, питая при этом взаимное уважение и стремясь сделать друг другу приятное…

—Но…

—ВСЕ ЭТО ХУЙНЯ! Нет, нам нужны сиськи и задница, и они должны быть доступны для нас всегда, чтобы их можно было облапать, выебать, подрочить на них. Потому что мы мужчины? Нет. Потому что мы — потребители. Потому что нам это нравится, в нас это природой заложено. Нам надо чувствовать себя полноценными. Нам нужна самореализация, удовлетворение. И есть вещи, которые помогают нам это почувствовать. Мы их ценим, и нам нужна по крайней мере иллюзия их доступности. Вместо сисек и задницы может быть кокс, деньги, катера, машины, дома, компьютеры, лэйблы дизайнеров, модельные рубашки. Вот почему реклама и порнография — это одно и то же; они продают иллюзию доступности и не отвечают за потребление.

—Твои рассуждения меня утомляют, — говорит Никки и уходит.

Ну и пошла ты на хуй. Я парю в вышине, блядь, и все вокруг, все, что меня окружает, оно будет со мной считаться. Будет, блядь. Можете не сомневаться.