Том 1 · Глава 460. Распространение

Когда виконты Андреа Лесли и Ропения Гран покинули зал, феодально-дворянскому укладу, семь столетий определявшему жизнь Южного Предела, настал формальный конец.

Если гром орудий над Щебеночным Кряжем и Крепостью Скалы сокрушил телесную оболочку старой аристократии, то тридцать три договора о добровольном принятии нового строя и одно совместное заявление с подписями всей южной знати уничтожили душу этого уклада.

В руках Гавейна лежало ещё будто пахнущее типографской краской «Совместное заявление о переустройстве». На странице с подписями красовались тридцать три имени, включая имена виконта Андреа и виконтессы Ропении, и все вместе они символизировали конец целой эпохи. Он старательно запечатлел в памяти каждое, затем взял с конторки перо и в конце документа вывел: «Гавейн Сесил».

Он сознавал, что старая эпоха на самом деле ещё не завершилась. К северу от Крепости Скалы, за горной преградой Южного Предела, Анзу всё ещё оставалось древним королевством, жившим по законам прежнего аристократического уклада. Мрак и невежество всё ещё довлели над головами людей. Даже здесь, на Южном Пределе, внутри самого́ Сесильского герцогства, тени и отголоски старого порядка ещё долго будут цепляться за жизнь, и окончательное их искоренение оставалось делом долгим и многотрудным.

Но подписанные сегодня документы должны были сильно облегчить это дело.

—Эта часть подписанных листов пойдёт в открытый доступ, — Гавейн пододвинул бумаги сидящей напротив Хетти. — Кроме рассылки во все пределы, пусть каменотёсы выбьют их на памятной стеле и установят в городе на самом видном месте. Далее надлежит не щадя сил возвещать о переустройстве Южного Предела. Там, где много грамотных, — через газеты. Где грамотных мало, — любыми способами раздувать «трактирные толки». Прежде чем истечёт Месяц Урожая, всякая живая душа на Южном Пределе должна узнать эту новость.

—С этим младшим ратушам на местах станет много легче работать, — с лёгкой улыбкой отозвалась Хетти. Она была явно рада. — Набирать учёных людей пойдёт без помех, да и купцы, что медлили и озирались, теперь перестанут осторожничать.

—Даже и так, смею поручиться, найдутся противящиеся новым установлениям, — сказал Гавейн. — Но право и закон теперь на нашей стороне, и всякое сопротивление можно карать со всей строгостью. Особенно со стороны беглых рыцарей — назначить им последний срок сдачи. Кто не сдастся, судить как бунтовщиков и изменников. Теперь уж им не прикрыться «верностью прежнему господину». Казнь их будет совершенно законна и встретит полную поддержку всего народа.

Уяснить склад ума людей этой эпохи, понять образ мыслей подвластного люда — и затем продвигать своё дело сообразно духу времени и понятиям народа, исподволь преображая саму эпоху, — таков был путь правления, избранный Гавейном после взятия Южного Предела. Править — не то что завоёвывать. Для последнего часто довольно одной лишь военной мощи, а для первого… тут надобно шевелить мозгами.

Новоустроенная печатная мануфактура гудела денно и нощно. Свежепостроенные промышленные печатные машины, едва сойдя с производства, водворялись в цеха и там, под оглушительный стрекот механизмов, с поразительной быстротой превращали стопы белой бумаги в листы, полные новостей и знаний. В последнем выпуске «Сесильского еженедельника» целую полосу, самую первую, заняла историческая сцена подписания южными господами коллективного документа. Огромное чёрно-белое изображение — первая в истории газеты «фотография» — возносилось над полосой, а над ним крупнейшие, самые жирные буквы вещали значение запечатлённого:

«Договор герцогства. Все бывшие владыки Южного Предела клянутся блюсти законы Сесила. Возликуем же пред великим порядком!»

Свежие газеты сходили с печатных машин, сортировались и упаковывались руками рабочих, затем поступали в распределительный центр и оттуда с гонцовыми обозами разъезжались в Танзу, в Конд, в Гран, в Хосман, в каждый закуток Южного Предела.

В Сесильской метрополии и её городах-спутниках, где грамотность была сравнительно высока, газетная пропаганда действовала превосходно. Но и там, где читать умели немногие, всё равно находились те, кто мог прочесть написанное и пересказать услышанное каждому вокруг.

.....

Утреннее солнце заливало обветшалые, убогие улочки города Каролл. Лучи его несли тепло, разгонявшее капли росы на листьях сорных трав у подножий стен. По единственной мостовой города прогрохотал возок с сесильским знаком, и колокольцы на нём рассыпали звон, пробуждая горожан ото сна.

Кузнец вошёл в кузню и гаркнул на подмастерье, задремавшего у горна. Каменщик взял инструмент и зашагал к зданию новой ратуши — узнать, не найдётся ли подряда. Женщины, бранясь, выставляли заспавшихся детей и мужей вон и принимались прибирать провонявшие, засаленные постели. Мужчины же и подростки, жуя сухомятку, с рабочим скарбом выходили на улицу — кто в поле, кто на городскую площадь «попытать удачу».

Участок стены, что сесильцы разнесли тогда ядрами, всё ещё сиротливо громоздился на пустыре к югу от городка. Ватага зевающих работников под надзором десятника растаскивала битый камень и дерево. Изредка проходившие мимо бросали на развалины короткий, испуганный взгляд, — казалось, в сердцах их всё ещё грохотали те неслыханные взрывы.

Стройным шагом по улице прошествовал отряд сесильских солдат. Пусть они и не досаждали прохожим, как прежние дворянские дружинники, простолюдины всё равно боязливо и почтительно жались к обочине. Жители Каролла уже притерпелись к этим солдатам. С самого начала войны через их городок проходило множество сесильцев: они шли на север, к полю боя, а после блистательной победы текли обратно на юг. В городке они учредили ратушу, бывший господский замок превратили в казармы и присутственное место, а потом принялись вводить новые законы. Они были «чужаками», но стали властителями этого городка, и жившие в нём люди… приняли всё это почти безразлично.

«Господин правитель» велел кипятить воду перед тем, как пить, и для того даже разрешил крепостным и арендаторам ходить в лес за дровами (прежде такой бедноте позволялось лишь подбирать щепу да сухие ветки, но никак не рубить господский лес), — и люди стали кипятить воду. «Господин правитель» запретил гадить на улицах, и после того как несколько десятков тут же и выпороли, все начали пользоваться новыми отхожими местами. «Господин правитель» велел всем ремесленным людям отметиться в ратуше — и они пошли отмечаться, благо платы не требовали…

Сесильцы были чудны́е, их законы — чудны́е, но, по крайней мере, они не отнимали хлеб, — а значит, жить можно.

Но не все относились к этому с безразличием.

Крупный купец Корд сидел в своей усадьбе. Чай, принесённый служанкой, давно остыл, но он так и не притронулся к чашке. На душе у него было смутно, а напротив сидел его старший сын.

—Отец, люди из ратуши вчера опять приходили?

—Да, — мрачно буркнул купец. — Всё с тем же — подписать «Коммерческую конвенцию». Да ещё хотят на южном пустыре фабрику строить и чтобы я взялся обхаживать тамошних жителей…

—Вы опять не подписали? — с кислым лицом спросил сын. — Отец, но ведь это же люди господина…

—Эх, знаю, конечно, знаю, они от господина, не дерзну оскорбить, — вздохнул купец. — Потребовали бы от меня треть… четверть состояния на починку стен да замка — я бы и отдал. А тут хотят, чтобы я подписал конвенцию, да ещё и высовывался… Вот на это никак нельзя.

Потеря денег — дело наживное. Ублажать господина звонкой монетой — наука, которую постигал каждый торговый человек, и особенно хорошо её знал Корд, чьё богатство взошло на давнем благоволении владетелей коммерческого Каролла. Но когда сесильцы предъявили эту свою коммерческую конвенцию, он, уже внутренне готовый откупиться деньгами, заколебался.

—Отец, послушайте лучше. Идти против ратуши не будет добра. Пусть нынче они с виду такие сговорчивые, — кто знает, долго ли продлится их терпение. Не подпишете — ещё, гляди, и нас всех выгонят…

—Деньги — это сделка, кончилась сделка — и концы в воду. А подпись остаётся навек. С ней не так-то просто, — вздохнул Корд. Сын в торговле был неглуп, но житейского опыта ему недоставало. — Ты знаешь, сколько купцов сейчас приглядывается? А кто уже подписал? Если в конце концов большинство не подпишет, то те, кто подписал… чем они в глазах торгового люда будут отличаться от изгнанных?

—Сесильцы завоевали это место, и весь Южный Предел теперь сесильский. Всем рано или поздно придётся подписать.

—…Знаю, конечно, знаю, — горько усмехнулся Корд. — Рано или поздно придётся подписать, вот я и хочу ещё немного подождать. Нет сил подписать первым. Оружие у сесильцев грозное, но ещё есть кое-что…

Договорить он не успел. Дверь резко распахнулась, и в комнату влетел его младший сын, потрясая свёрнутой бумагой, с лицом, сияющим от радости:

—Отец! Отец! Подписали! Подписали!

Корд теперь едва ли не вздрагивал от самого слова «подписать». Заслышав его, он вскочил на ноги и громко напустился на сына:

—Что подписать?! Кто тебе позволил подписывать?!

—Подписать? Ах! Нет, не я, не я! — юноша разом смекнул, в чём дело, окинув взглядом изумлённого старшего брата и гневное лицо отца. — Это южные господа! Южные господа всё подписали! Смотрите! Первая полоса сегодняшней газеты, и даже картинка есть!

—Какая картинка, какая первая полоса… — купец Корд выхватил у сына газету. Он знал, что такое эти придуманные сесильцами «газеты». Отменное купеческое чутьё подсказало ему с первого взгляда их истинное значение: здесь печатали самые свежие и необходимые для купца вести. С тех пор как в Каролл стали ходить почтовые фургоны, он строго наказывал младшему сыну тотчас же покупать свежий выпуск. Но он и вообразить не мог, что за весть окажется настолько ошеломляющей, чтобы его всегдашне робкий и медлительный младший сын впал в такое волнение.

Развернув газету, он всё понял.

Он увидел то чёрно-белое «изображение», то живое, объёмное «изображение». Сразу ясно — это оттиск какого-то магического слепка. Магия запечатлела некое истинное событие, а сесильская «маготехническая промышленность» размножила это свидетельство в тысячах оттисков и разослала во все подвластные земли, включая северный Каролл.

—«Договор герцогства. Все бывшие владыки Южного Предела клянутся блюсти законы Сесила…» — прошептал купец Корд и мгновенно осознал всю значимость напечатанного в этой газете.

—Подписать… подписать! — вскричал он. — Эй, служанка, неси плащ, я иду в ратушу! Проклятье, старина Донни живёт прямо подле ратуши, только бы он не заглядывал в газету по утрам… Я должен быть первым!

Оба сына опешили от бурной реакции отца. Они переглянулись и ошарашенно спросили:

—Отец?

—Нельзя медлить! Сейчас время показать, на чьей ты стороне, — Корд на ходу натягивал торопливо поданный служанкой плащ. И тут, уже на полпути, что-то вдруг вспомнил и уставился в глаза старшему сыну: — Пал, немедля скачи к югу. Найди Уиллера — скажи, я покупаю его участок!

(Конец главы)