Том 1 · Глава 4. 2
3
Чтобы объяснить вышеупомянутые «серьёзные причины», я пересказал ей один эпизод, который произошел, когда мне было три года. В тот момент моя детская психика оказалась изуродована до неузнаваемости, как горячее стекло, которое застыло раньше времени, не успев принять задуманную форму.
Виновником был мой отец – Саегуса Рюноскэ.
Папа был писателем. Он был известен благодаря своей непревзойдённой чувствительности и поразительным сюжетным линиям, которые и составляли его характерный почерк.
В качестве своего псевдонима он использовал имя великого писателя периода Тайсё[1] – Рюноскэ Акутагавы[2], что было неслыханной дерзостью. Его надменность и отсутствие такта также проявило себя в том, что он назвал своего сына «Якумо»[3].
В один день, в предвечерних сумерках, мы с ним прогуливались по набережной реки Абукама.
Пап, а почему у тебя только один глаз?
Он погладил свою щетину и лукаво усмехнулся.
Мне не хотелось с ним возиться, так что я решил его вырвать. Хрп!
А что потом случилось с глазом?..
Я его съел.
Обманщик!
Он повернулся, подошел ко мне и присел на уровне моих глаз.
Это правда, сынок.
Он убрал чёрную повязку.
Кроваво-красное солнце осветило всё, кроме зияющей дыры. Казалось, будто журчащий поток реки Абукама и свет, который отражался от её поверхности, безвозвратно засосало в темноту.
В этот момент в моей психике что-то надломилось.
Я начал чувствовать боль. Боль от пустоты на месте отсутствующего глаза.
«Отсутствие» правого глаза причиняло «боль».
Мне было больно не от наличия раны как таковой, а из-за отсутствия того, что должно быть на её месте. Само по себе наличие «пустого места» причиняло мне боль. Когда у моей игрушечной Годзиллы отломился хвост, боль от его «отсутствия» там, где он должен быть, довела меня до слёз.
Несколько месяцев спустя я упал с лестницы. Некоторое время я просто лежал на лестничной площадке. В конце концов, я поднялся, сражаясь с усиливающейся болью, и добрался до нашей квартиры на третьем этаже. Я дополз до ванной комнаты и взглянул в зеркало. С моего левого виска была содрана кожа, из раны медленно сочилась кровь.
Я вытер кровь и увидел под ней что-то белое.
Тем не менее, я был спокоен. Я осторожно нащупал рану и вернул содранную кожу на прежнее место.
Когда я закончил, мне показалось, что «пустого места» больше нет.
Мне больше не было больно.
Я несколько раз обернул бинт вокруг головы и с облегчением пошел смотреть мультфильмы по ТВ. Мои виски всё ещё пульсировали, но то была далёкая, чужая боль.
Вернувшись домой и увидев меня, мама сразу же сорвалась на крик. Она всё время плакала, пока возилась с моей раной. Я не мог понять, почему она плачет, но она плакала, и я плакал вместе с ней.
Когда у мамы обнаружили хлоридную болезнь, мы с ней поменялись местами.
Я чувствовал жгучую боль из-за её недостающих конечностей.
Тебе больно, мама… Тебе ведь очень больно, да?..
Мама не понимала моей боли, но она плакала, потому что плакал я.
Не больно, нет… Мне совсем не больно…
Проще говоря, у меня был худший из видов фантомных болей. Если я замечал «пустое место» в чем-либо – это приводило к образованию у меня невидимой, незаживающей раны.
Со временем, я нашел «повязку», которая была способна закрыть такую рану. Её смысл заключался в том, чтобы собирать предметы для заполнения пустоты. Например, это могли быть ветки дерева, гладкие камушки или травинки. Но главным во всём этом была вера. Вера в то, что собранные предметы смогут заполнить пустоту и заглушить боль.
Поэтому я отправился искать что-то, чем можно заполнить пустоту на месте маминых рук.
Я начал поиски с классной комнаты. Мне на глаза попался большой треугольник, который учитель использовал, чтобы чертить фигуры на доске… Нет, с ним мама будет похожа на трансформера.
Тогда как на счёт мела? Или, может, пенал, забытый кем-то на парте?
И тогда я заметил за окном цветущую сакуру.
На фоне чистой синевы весеннего неба пламя цветков сакуры выглядело завораживающе. Подул ветер, и они начали разлетаться в разные стороны, как угольки с большого костра. Я перевёл взгляд с деревьев на землю под своими ногами. Лепестки, упавшие в тени деревьев, напоминали лесной пожар, который разгорается далеко-далеко в горах, едва виднеющихся на горизонте. Я поднял один из лежащих на земле лепестков. Он оказался прохладным, но вместо холода я ощутил, как в моё тело начинает просачиваться тепло.
У меня было ощущение, что лепестки смогут заполнить пустое пространство для мамы. Мне казалось, что они соединятся с ветром и станут её новыми руками. Что они смогут растворить мою горькую боль.
Поэтому я принялся собирать лепестки сакуры. Лепесток за лепестком, я набивал ими свои карманы. В надежде, что это исцелит маму, я продолжал ходить кругами и собирать их.
4
Я сел за парту рядом с пианино и долго смотрел на свои сцепленные руки. Мне было по-детски стыдно за то, что рассказал слишком много.
Наконец подняв глаза, я увидел, что девочка прикрыла своё лицо руками. На короткое мгновение на её щеке что-то блеснуло – по крайней мере, так мне показалось. Она что, плачет?
Прежде чем я успел рассмотреть получше, она быстро вытерла лицо и посмотрела прямо на меня. Её глаза были слегка красными, но я так и не смог понять, плакала она или нет.
Ты… странный. Чувствовать боль из-за пустоты
Когда она назвала меня странным, я почувствовал, как всё моё тело напряглось. В моём возрасте «быть не таким как все» всё ещё считалось постыдным.
Но я понимаю, — Мама говорит, что если мне нужно сыграть какой-то страстный цветок — то ноты должны звучать броско, «с огоньком». Возможно, твои чувства просто острее, чем у других. Так же, как у меня идеальный слух.
У тебя идеальный слух?
Я встал, подошел к гитарам в дальнем конце комнаты и сыграл несколько нот, которые знал.
Что это была за нота?
Девочка улыбнулась.
Это нота «ля». Хотя, может, ближе к «соль-диез». Мои ощущения всегда немного смазаны вокруг «ля».
Ух ты, впечатляет!
Так что ты думаешь о моей игре?
Мне очень понравилось,
Нет, я хочу услышать одно из твоих странных описаний.
Я задумался. Её глаза были настолько завораживающими, что поиск ответа занял больше времени, чем мог бы.
Боль отступила от меня. Каждая нота была так прекрасна, и, казалось, находилась на своём месте. Словно так и было предначертано… Каким словом это называется?
Судьба?
Именно. Это была мелодия судьбы.
Мелодия судьбы…
Внезапно девушка улыбнулась, подобно распустившемуся цветку.
Меня зовут Юзуки Игараши. «Ю» как «качаться» и «Зуки» как «луна». Колеблющаяся луна. А тебя?
Якумо Саегуса. «Я» как «восьмёрка» и «Кумо» как «облака». Как называлось произведение, которое ты играла?
Фредерик Шопен, «Прощание».
Такой была моя первая встреча с Юзуки.
Над главой работали:
Перевод – RedBay
Редакт – Grinch
Бета – chumba
Спасибо, что читаете!
[1] Эпоха Тайсё – период в истории Японии с 1912 по 1926 года.
[2] Акутагава Рюноскэ – классик японской литературы начала ХХ века.
[3] Ни я, ни анлейтер не знаем, какая здесь взаимосвязь, но она явно есть. Update: связь была обнаружена мудрым человеком в комментах.