Глава 317. «Обычное дело»

Много лет спустя.

Монток, городок на Лонг-Айленде, Нью-Йорк. Вилла в викторианском стиле.

Старый, иссохший белый мужчина лежал в шезлонге в саду, греясь в лучах послеполуденного солнца. Прислуга и домашний врач дежурили неподалеку, поминутно поправляя угол наклона зонта, чтобы свет не был ни слишком ярким, ни слишком тусклым.

В гостиной за панорамным окном стояли родные старика. С печалью в глазах они наблюдали за ним – он сидел к ним спиной и из последних сил старался поддерживать веселую беседу с гостем, зашедшим навестить его.

—Бен, я помню, ты всего на пять лет старше моего старика Колина. Послушай, тебе стоит принять мое предложение и перебраться в медицинский центр Стэнфорда в Калифорнии. Филиал в Ньюпорте на Род-Айленде тоже неплох. У них есть прогресс: мой отец под их присмотром чувствует себя просто отлично. Два года назад ему пересадили печень — благодаря пожертвованиям он прошел вне очереди и получил лучший орган из возможных, — Томми, одетый в стильный бежевый костюм, с волосами, которые время уже превратило в платиновое серебро, сам выглядел как шестидесятилетний старик. Он протянул руку и мягко коснулся ладони Бенджамина Бенсона, лежащей на подлокотнике шезлонга. — …Теперь он каждый день хлещет виски и бодро костерит меня, называя подонком. Врачи говорят, если заменить ему еще пару запчастей, он легко дотянет до ста лет. Думаю, твои легкие тоже можно подлатать. Африка огромна, там наверняка найдется куча негров, готовых — добровольно или нет — отдать тебе свои легкие. Главное, что зараза не добралась до мозга, а всё остальное можно поменять.

Дряхлый Бенджамин Бенсон улыбнулся и едва заметно покачал годовой:

—Я знаю свое состояние, Томми. Вместо того чтобы торчать в больничных палатах, я хочу провести остаток дней дома. Всю жизнь я был в бегах: финансы, благотворительность, компьютеры, интернет, искусственный интеллект, даже оружие, банки, ФРС… Теперь, наконец, я могу остановиться. У меня куча времени для семьи, и это прекрасное чувство. Я вижу, как каждый день меняется трава на газоне, как медленно раскрываются цветы. Время наконец-то замедлилось… стало таким же неспешным, как и я сам. Ха-ха… Кстати, я каждую неделю смотрю девятый сезон «C.S.A.», того фэнтези-сериала, что выпускает твоя компания. Скажи по секрету, удастся ли в новой серии сторонникам освобождения рабов захватить власть в Бюро расовых исследований КША? И что там с террористами на Олимпиаде для чернокожих рабов… Расовое бюро, Олимпиада для рабов — ну и ну, Томми, как тебе только в голову приходят такие расистские госучреждения?

—Бен, я не настаиваю на отъезде, я просто зашел тебя проведать. Серьезно, я до сих пор помню те времена, когда звал тебя стариком. Но я хочу, чтобы ты знал: я всегда считал тебя своим наставником. Без тебя я бы, наверное, ничего не добился, — Томми услышал, как Бенджамин отклонил предложение о лечении и попытался сменить тему, поэтому не стал давить, а просто погрузился в воспоминания. — Даже когда ты ушел на покой и мы стали редко видеться, мне всегда казалось, что пока ты жив, у меня в рукаве есть козырь. Я мог спокойно смотреть в лицо любой бездне, потому что знал: есть старик, к которому я могу прийти, и он даст мне самый верный совет. Тебе кажется, что время замедлилось, а по-моему, время — это самый быстрый стрелок в мире. Каждый раз, когда слышишь выстрел, это значит, что рядом с тобой закончилась целая эпоха. Тому, в кого попали, уже всё равно, он не боится пуль времени. Но друзьям того, в кого попали… им чертовски паршиво.

—А разве есть кто-то, в кого эта пуля не попадет, Томми? — Бенджамин повернул голову и улыбнулся ему. Он приподнял ладонь и накрыл ею руку Томми, легонько похлопав. — Всё это не важно. Жизнь — это пластинка. Когда начинают звучать последние ноты, нужно понимать, что финал близок. Так не лучше ли наслаждаться песней, пока игла еще работает?

Томми улыбнулся в ответ:

—Тебе стоит использовать это время, чтобы писать статьи для газет Теда. На такие сентиментальные речи наверняка клюнет куча молодежи.

—Спасибо, что зашел навестить меня, пока моя игла не замерла. Скорее всего, это наша последняя встреча. Я имею в виду, на похороны позовут только семью. В газете напечатают короткий некролог, и я не хочу, чтобы на прощании светились ваши физиономии — мы и так общались слишком много лет. Я не шучу, — Бенджамин явно утомился. Он из последних сил сжал руку Томми и, договорив, медленно закрыл глаза.

Врач тут же подошел проверить показатели. Томми плавно поднялся, достал из кармана солнцезащитные очки и надел их. Обернувшись к окну, он слегка поклонился родным Бенджамина, после чего зашагал через сад к выходу.

У ворот стоял неприметный черный бизнес-вэн «Шевроле». Увидев Томми, водитель распахнул дверь. Томми сел на заднее сиденье, бросил последний взгляд на роскошный особняк и, откинувшись на подголовник, закрыл глаза. Он сжал левую руку в кулак и несильно прижал его к груди, вполголоса повторяя слова, которые Бенджамин сказал ему при их первой встрече:

—Томми, каким бы бизнесом ты ни занимался, когда почувствуешь, что перед тобой искус, вспомни о своей первоначальной цели. Потому что она наверняка важнее любого соблазна. Вспомни о ней, и пусть она вернет твое сердце к истокам.

Закончив, Томми выдохнул, успокаиваясь, и бросил водителю:

—Поехали.

Заведя мотор, водитель произнес:

—Сэр, пока вы были у друга, звонил ваш сын Гильберт. Он хотел напомнить, чтобы вы не забыли про его вечеринку в честь восемнадцатилетия. Если я не ошибаюсь, Гильберт сказал, что праздник начнется сегодня в шесть вечера в Лос-Анджелесе, на юго-западе… А сейчас уже четыре часа и семнадцать минут дня, и мы всё еще в Нью-Йорке, на северо-востоке.

Грусть Томми как рукой сняло. Он на мгновение остолбенел, а затем выдал:

—Черт! Почему этот идиот вечно напоминает о делах в тот же самый день? Почему нельзя за сутки? Я всегда знал, что пожалею о том, что завел детей. Видимо, гены Отилии с её добротой и наивностью были неизбежны, и Гильберту не повезло их унаследовать. Он такой же простодушный, как его мамаша в молодости — думает, что у всех в мире столько же свободного времени, сколько и у него.

—Он звонил три месяца назад, месяц назад и неделю назад. И каждый раз вы рассеянно обещали, что будете вовремя. Если дело дойдет до суда, я готов свидетельствовать в пользу Гильберта, — водитель усмехнулся, глядя в зеркало заднего вида.

Томми раздраженно отмахнулся:

—Я физически не способен слушать, как мой сын полчаса вдохновенно рассуждает о физике, и при этом запомнить, упоминал ли он там где-то между делом свою вечеринку! Я не Эйнштейн! Я ненавижу физику! Особенно после того, как Гильберт отказался от Стэнфорда и выбрал Массачусетский технологический! Он же знает, как его отец терпеть не может этих четырехглазых профессоров из MIT! Эти ребята — жадные кровопийцы! Денег, что я трачу на то, чтобы переманить их к себе, хватило бы на постройку еще одного университета!

—Сэр, мне кажется, Гильберт — замечательный юноша. Прекрасно воспитан, джентльмен, добр… — начал делиться своим мнением водитель.

Томми недовольно перебил его:

—Джон Пейдж, знаешь, в чем твое главное отличие от твоего деда?

—Дайте угадаю: сейчас вы скажете «Малыш Пейдж, когда твой дед был моим телохранителем, он никогда не болтал лишнего, господин Хоук», — водитель явно не обиделся на тон босса, и его смех стал только громче. — Кстати, я уже распорядился, чтобы ваш личный самолет ждал в ближайшем аэропорту Лонг-Айленда. Так мы сэкономим время. Перелет займет пять часов, но, к счастью, между Нью-Йорком и Калифорнией три часа разницы. Если вылетим в четыре тридцать по восточному времени, то через пять часов полета приземлимся в шесть тридцать по тихоокеанскому. С учетом дороги до «Орлиного гнезда» опоздание составит от сорока до семидесяти минут. Успеете на основную часть, но вот встретиться с вашей бывшей женой, которая с таким трудом вас простила и подумывает о повторном браке — судьей Отилией Фаррелл, — не получится. Она сможет пробыть на празднике только первые полчаса, после чего ей нужно лететь обратно в Вашингтон.

—Эй, дорогая, — Томми тут же набрал номер бывшей жены. — Джон мне тут нашептал, что ты собираешься уделить самому важному дню в жизни нашего сына — его восемнадцатилетию — всего тридцать минут? Это короче, чем время на выступление подсудимых в твоем зале.

Голос Отилии в трубке прозвучал спокойно:

—Томми, я только что вышла из аэропорта Лос-Анджелеса. Джон прав, у меня есть только полчаса. Но если ты считаешь, что присутствие отца так важно, я с радостью останусь и пропущу сегодняшнее ночное совещание. Там всего лишь неофициальное внутреннее обсуждение в Верховном суде по поводу некоторых оборонных концернов.

—Знаешь, детям вовсе не нужны пышные торжества, которые только отвлекают людей от дел. Занимайся работой, дорогая. Пусть все поймут, как важна оборонка для Америки. Мы и так ведем себя скромно, разрабатывая высокие технологии для защиты этой великой страны. Почему им вечно кажется, что Пентагон и мы, подрядчики, швыряем деньги на ветер? Без нашего снаряжения солдатам что, врагов зубами грызть? — Услышав причину отсутствия Отилии, Томми мигом преисполнился праведного рвения и поддержал трудоголизм бывшей жены. Вечеринка сына мгновенно отошла на второй план.

—Когда ты будешь? Есть серьезные вопросы, которые лучше обсудить лично.

—Что за вопросы? Что может быть важнее того, о чем ты только что сказала?

—Наша свадьба, Томми. Одним из условий моего согласия на воссоединение было то, что ты задолжал мне нормальную свадьбу.

Томми тут же согласился:

—Разумеется. Детали обсудим наедине, в тишине. Это будет наш романтический секрет, детям там делать нечего.

Отилия повесила трубку. Томми откинулся на спинку сиденья:

—Ты можешь в это поверить? Столь важное обсуждение, а она думала пропустить его ради детской пьянки! Побойтесь Бога, ей же налогоплательщики платят огромные деньги! А она строит из себя заботливую мамашу. Если я, как налогоплательщик, не буду давать ей чеки и помогать решать вопросы, на какие шиши её детки будут заказывать вечеринки! Моей величайшей ошибкой была женитьба на ней.

—Как-то раз, когда вы отправили меня помочь судье Фаррелл с кое-какими мелочами, я случайно услышал, как она жаловалась на нечто подобное супруге генерала Леона, госпоже Эшли, — заметил Джон, лавируя в потоке машин.

—И что же она сказала? — Поинтересовался Томми, глядя в окно на мелькающие пейзажи Лонг-Айленда.

Джон ответил:

—Она сказала, что её величайшей ошибкой после развода с вами была вера в ту чушь, будто вы искренне желаете ей счастья в новой жизни.

—Обычное дело.