Том 1 · Глава 34. Unmensch
Придя в себя, Ноа ответила со слегка напряжённым лицом.
«Я не матерь твоя».
«П-Плостите, наставница. Плосто… мне плиснился печальный сон».
«Скорбное видение, говоришь?»
«Да! Во сне мама клепко-клепко делжала меня за луку. Меня оставили в плиюте в четыле года… И тогда мама вот так же сжимала мою ладонь и ласково улыбалась. А вчела мне плиснился этот сон, и, навелна, вы показались мне похожей на неё... И я сама не поняла, как…»
«…Ничего. Всякому смертному свойственно оступаться в речах своих. Сие отнюдь не повод для порицания».
«Хе-хе, да».
Мама.
Ноа словно попробовала это слово на вкус.
До чего же чуждое.
Если бы у слов был вкус, то слово „мама“ показалось бы Ноа до ужаса терпким. Таким невыносимо вяжущим, что, даже тотчас выплюнув его, язык ещё долго бы немел.
«…Омой лик свой поскорее, и приступим к учению. Сперва я поведаю тебе, как должно различать врачебную утварь».
«Да!»
Подобная мирная жизнь начала вселять в душу Ноа смутную тревогу.
Спустя некоторое время…
«Наставница… можно мне сегодня поспать с вами? Мне кажется, у меня под кловатью чудище…»
«Не страшись. Сие лишь морок, порождённый тьмою. Страх проистекает от неведения, посему узри же воочию, что сокрыто под ложем твоим, дабы…»
«Можно я с вами… хотя бы сегодня?..»
«…Ох. Да будет так. Просьба твоя не столь уж и обременительна».
Спустя несколько дней…
«Наставница».
«С чем пожаловала ко мне ныне?»
«Хе-хе. Это подалок!»
«…Сие рисунок».
«Я налисовала нас с вами. Очень хотела вам его подалить».
«Благодарю. Помыслы твои воистину драгоценны».
«Хе-хе, плосто само плидумалось».
Ещё спустя время…
«Ой, больно…»
«Разве не велела я тебе проявлять осторожность? Среди врачебной утвари немало острых и колющих предметов».
«Лекалство так щиплет… А можно мне хотя бы капельку вашей клови? Хе-хе».
«Не дозволено. Сие не то снадобье, коим можно пользоваться столь безрассудно».
«Ну вот…»
«…»
На следующее утро…
«Ах, доблое утло, мама…»
«Вновь скорбное видение явилось тебе?»
«В этот лаз не случайно».
«…»
«Можно я буду так вас называть? Ну хотя бы лазочек?»
«Ни в коем разе».
«Какая вы вледина».
Спустя некоторое время…
«Мама».
«Не единожды рекли уста мои, что я…»
«Господин дилектол… он тепель мелтв».
«…»
После погребения…
«…»
«…»
«Скажите, мама… господин дилектол… он попал в холошее место?»
«…Несомненно. Сей муж всю жизнь свою посвятил служению сиротам. Воистину, ныне он пребывает в Царствии Небесном, одесную Отца нашего, и улыбается нам».
«Хе-хе… Я так лада».
«…Желаешь ли ты узреть его вновь?»
«Если скажу „нет“, это будет неплавдой… но ничего стлашного. Я могу подождать. Ведь если я… буду холошо себя вести, то однажды тоже отплавлюсь к нему, велно?»
«Воистину так. И ты… когда-нибудь…»
Спустя несколько дней после погребения…
«Мама».
«Омой лик свой поскорее и пробудись».
«Хе-хе, тепель вы меня не лугаете за это?»
«…Ибо мирское обращение не имеет истинной важности».
«Ой, значит, вы лазлешили?»
«Отнюдь».
Ещё спустя время…
«Мама, с вами всё холошо? Вы такая бледная…»
«Я в полном здравии».
«Вы же уже палу дней совсем не спали. Я увелена, мама, вы стлашно не высыпаетесь!»
«Отнюдь. Я воистину в полн…»
«Ну-ну-ну!»
«Гигачад. Здесь ли ты?»
Оф Корс, Но-пиппи. Невиданное дело, ты позвала меня первой?
«Ты рек, что являешься моим „внутренним я“. Посему… каюсь, мой собственный дух сокрыт от моего же взора. Оттого и вопрошаю тебя».
***Бай Ол Минс. Спрашивай сколько влезет. То, что знаю я
Голос его звучал бодро и раскатисто.
Святая задала свой вопрос с опаской, дрожащим голосом, словно узрела призрака.
«Неужто я… прониклась к сему дитяти привязанностью?»
Гигачад расплылся в широкой улыбке. Настолько ослепительной, что блеснули его белоснежные зубы. Это был знак согласия, не требующий лишних подтверждений.
Однако Святая всё же переспросила. Слишком уж тяжело ей было поверить в эту истину.
«Я… к сему дитяти…»
Но-пиппи, сколько раз ни задавай один и тот же вопрос, ответ не изменится.
«…»
Время, проведённое с девочкой, было поистине счастливым... Настолько счастливым, что Ноа осознала пугающую истину: безмерное счастье порождает тревогу.
«…Не по силам мне понести бремя материнства для сего дитяти. Я не ведаю нежности. Мне неведома семейная любовь».
Ей было страшно. Страшно ранить эту девочку.
Она не могла стать матерью для этого ребёнка. Не должна была. Это было бы в корне неправильно.
«Чрезмерная привязанность не послужит дитяти во спасение. Ныне она лишь ищет во мне лик своей матери, дабы заполнить пустоту в сердце. Посему, ради её же блага, я обязана немедля и решительно пресечь сии узы…»
Но-пиппи.
В тот же миг Ноа умолкла. От его ледяного тона по её спине пробежал холодок.
Лицо Гигачада исказилось, и Ноа по привычке принялась ставить диагноз этому новому выражению лица.
Гнев, тревога, скорбь.
...А также толика радости и облегчения... Воистину причудливое выражение...
Если ты захочешь измениться, я поддержу тебя всеми силами. Подтолкну в спину на подъёме и удержу от падения на спуске. А если тебе станет совсем хреново, посоветую присесть и передохнуть. Но...
«Но, в конечном итоге, сей путь мне надлежит пройти самой… Истинно так?»
Но если ты полностью сдашься и откажешься идти, я подниму тебя на ноги, даже если придётся наорать и отдубасить.
«Что?»
Гигачад всегда проповедовал важность самостоятельного выбора. Однако сегодня он был иным.
Если путь слишком труден, можно и передохнуть. Можно споткнуться, можно упасть без сил. Да хоть вовсе разлечься на земле. Можно даже свернуть на полпути на другую тропу.
«…»
***Но сдаться — это удел лишь Факинг Пусси. Рест Хард, Ворк Хард. Хорошенько отдохнула
Сейчас Гигачад походил на типичного лекаря. Ведь врачеватель — это тот, кто вечно навязывает больному свою волю, утверждая, что ради исцеления надлежит стойко претерпевать муки. Именно в таких нравоучениях — пей горькие снадобья, утруждай плоть тренировками, откажись от вина и непрестанно блюди осторожность — и заключается всё их ремесло.
«С-Сие есть недоразумение!»
Поэтому Ноа покраснела и принялась оправдываться, прямо как пациент, который уверяет врача, мол, выпил всего чарочку, да и то по настоянию друзей, не в силах отказаться.
«Ибо… удел матери не есть та цель, коей я следую. Истинное же моё чаяние… сиречь…»
Жаждешь возвышенной и идеальной любви? Любви, подобной той, что дарует Отче Небесный?
«Воистину! Возложить жизнь свою на алтарь служения всякому страждущему
Но-пиппи, ты не Бог.
«…»
Эти слова… Именно от них Ноа бежала всю свою жизнь.
Ноа, Май Дотер. Вечных страданий не существует. Как не существует ни вечного счастья, ни вечного покоя. Никакого спасения нет. Не будет последней проповеди, после которой все преодолеют боль, как не настанет и Судный день, когда праведники воскреснут, а грешники сгорят в огне. Ты не можешь спасти всех. И Бог не может спасти тебя. Ты не Бог. И Бог
Ноа безучастно смотрела на Гигачада. В её прозрачных глазах мелькнул свет. Взгляд лекаря, привыкшего выискивать боль в своих пациентах, сейчас ставил диагноз самому Гигачаду.
И затем Ноа осознала, что до сего момента пребывала в чудовищном заблуждении.
Ошибочный диагноз...
Ноа пересмотрела собственный диагноз.
«Ты… Ты не моё „внутреннее я“...»
В точку. Болезнь твоего разума — они не ты. И твои страдания
«Тогда кто же ты…»
Тебе не под силу взвалить на себя их боль. Потому что тебе ни за что её не понять.
«Ты… сиречь, я сама…»
Она попыталась было возразить, но голос её постепенно угас, превратившись в едва различимое бормотание.
Едва слышным шёпотом, который могла разобрать лишь она сама, Ноа задала вопрос сущности, оказавшейся ей совершенно чуждой.
«Что же мне тогда делать?..»
Мир безразличен. И потому ей приходилось искать смысл в страданиях. Ведь если всё сущее в мире есть страдание, а страдание сладостно, не значит ли это, что мир воистину прекрасен?
«*Мои силы столь ничтожны... Воистину, я не властна ни над чем... Истинно так. Моя скорбь — не есть я, и я сама
Однако ежели в конечном счёте даже страдания преходящи… Суета сует и всяческая суета. Если муки не приносят плодов, а в горниле боли не распускаются цветы… какой тогда смысл в столь пустых проповедях, твердящих, что скорбь лишена смысла?
«Я не желаю быть малодушной».
Бездействовать пред ликом неправды лишь оттого, что ничего не в силах изменить… Воистину, лучше вырвать очи свои и блуждать во тьме слепцом.
«*Я спасу их. Я... взвалю всю боль на себя. Коли муки не иссякнут, доколе теплится жизнь
В этот миг она осознала собственную судьбу. Ноа была мудра и достаточно хладнокровна, чтобы поставить диагноз самой себе.
«Таковой уж суждено мне было явиться на свет...»
Диагноз: Ноа. Неизлечимо.
Таков был вердикт, вынесенный ей самой себе: она сама и есть та жуткая хворь, коей поражён сей мир.
«Разве дано такой скверне, как я, одарить кого-либо истинной благодатью?..»
Стоп Овер Финкинг, Ноа. Выкинь из головы весь этот бред про мир и Бога. Подумай лишь о том, чего хочешь ты сама в эту самую секунду.
«…»
— Раз в этом мире всё тщетно — так гонись за тщетным счастьем. Веди себя как Тру Альфа. Защищай свою стаю. Жри жадно, глотай ненасытно. Уделяй время тем, кого любишь, и гони в шею непрошеных гостей. В этом и заключается „истинная благодать“. В том, чтобы отдавать кому-то предпочтение. Посвящать всё своё время без остатка одному-единственному человеку.
«…Сие есть чистой воды эгоизм».
Это человечность. Ты человек, а не Бог.
Нет. Не человек...
***Голодна — ложись спать. Злишься — плачь. Если тебе что-то дали — горюй. Если ты горько рыдаешь из-за того, что что-то потеряла
У Ноа не было отца. Она родилась без него. И это не метафора. Ноа воистину зародилась сама по себе.
«Отнюдь... Нет. Мне не дано сего права. Ибо в действительности суть моя...»
Тайна, которую она не могла доверить никому. Вернее… тайна, которую она не хотела никому доверять.
«…не человеческая...»
Она не была человеком. И ответ Гигачада на её признание был таков:
Но-пиппи, Май Идиот… Я же говорил. Кем бы ты ни решила стать, я поддержу тебя всеми силами.
«…»
Неважно, как ты появилась на свет.
«…»
«Истинно так… Воистину имеет цену лишь то, как ты пройдёшь свой земной путь…»
Оф Корс. Ты и сама всё прекрасно знаешь, Май Дотер. А теперь скажи, как ты хочешь жить. Скажи это вслух.
«Я…»
Монстр, зародившийся в процессе исцеления злокачественной опухоли в утробе одной девочки. Аномалия, порождённая доведённой до абсолюта магией исцеления. Демон болезни, который каждую ночь молит о здравии, но в силу своей природы никогда не сможет его обрести. Ходячая раковая клетка.
«Я… А стало быть… Посему…»
Она могла выздороветь лишь через чужие мучения. Ведь её суть — это сама болезнь.
Её Бог был Богом Больных. Поэтому „Отче, сущий на небесах“, должно быть, и впрямь благоволил ей.
«Я хочу жить… как человек».
Перестав быть Святой, она умрёт. Пожрёт саму себя и сгинет.
«Нет. Я желаю умереть человеком».
Однако никто не в силах выбирать, как ему родиться. А значит, жизнь — это в конечном счёте… лишь выбор того, как умереть.
Ноа сама предрешила свою судьбу. И тому, кто взял судьбу в свои руки, был уготован лишь один ответ.
Май Дотер, Эс Зоу Уилт.
(Да будет по воле твоей, моя драгоценная дочь)
Отче наш, Сущий на небесах,
Да минует меня чаша сия.
Однако ежели воля моя противна Твоей,
Тогда я сама опрокину сию чашу жизни…