Том 1 · Глава 38. Кармическое воздаяние
Есть чудовищные грехи, за которые невозможно заслужить прощения, и, совершив их, остаётся лишь раскаиваться до конца своих дней.
«Простите меня... Истинно молю о прощении… Сие мой грех, я сгубила вас…»
И потому люди обращаются к Богу. Они верят в бессмертную душу и в загробный мир, где эта душа продолжит жить.
В этом и заключается догма спасения. В том, что каждый способен вновь вознести мольбу о прощении, что даже за самый ужасающий грех даётся шанс на искупление, что финал — это ещё не конец, а смерть — вовсе не последняя черта.
И когда шанс на прощение всё же предоставляется, слова, срывающиеся с губ грешника, всегда неизменны: «Это было лишь оплошностью». До абсурда жалкое и убогое… оправдание.
«Я… В ту пору я воистину не ведала... Не ведала, что людям суждено умирать... Не постигала самой сути смерти...»
Добродетель Чары остаётся без награды. Её самоотверженность остаётся без награды. Её усилия остаются без награды. А её муки так и остаются без воздаяния.
А поскольку ненависть к Чаре абсолютно беспричинна, никто не желает брать на себя ответственность за её страдания. Таков непреложный закон этого мира. И такова кошмарная судьба, предначертанная Чаре с самого рождения.
«Я… Я была зело юна... Слишком неразумна, дабы постичь всю тяжесть прегрешения своего...»
Чем больше слов срывалось с губ Ноа, тем более жалкой она казалась. Она окончательно утратила грань между тем, что допустимо произносить, и тем, о чём следует промолчать.
Её разум растворялся в собственном грехе. Холодный рассудок, позволяющий ей поставить диагноз самой себе; доброта, с которой она заботилась о других; мудрость, позволяющая отличать добро от зла — на дне пропасти, именуемой грехом, всё это неизбежно меркнет.
«Н-Но ведь… матушка, вы же… ныне во плоти воскресли…»
В этот миг Ноа прикусила язык. Прикусила так сильно, что пошла кровь.
Уж лучше откусить его вовсе.
Что я вознамерилась изречь только что?
Воскресли, и что с того? Значит, всё благополучно? Значит, сие дозволено? И оттого я смею молить о прощении?
Ведая, сколь чудовищна участь матушки моей. Истинно ведая. Будучи отнюдь не несмышлёным дитятей, что не разумеет сути вещей...
И я дерзнула помыслить о подобном оправдании?
О, Боже правый… До чего же я уродлива и мерзка в душе своей.
«…»
В тот миг, когда Ноа содрогалась от ненависти к самой себе… дверь отворилась.
Ноа знала, кто стоит за дверью. Она крепко зажмурилась, словно надеясь, что так скроет от чужого взора своё жалкое естество.
Молю, умоляю.
Не входи, Шарлотта, не надобно.
Лишь пред тобою... Лишь пред тобою единой я не желаю предстать в столь жалком виде.
«Ой, а кто к нам… Матушка?! С вами всё холошо?! У вас изо лта кловь!..»
«…»
«Вы кто такие?! Что вы сделали с моей мамой!.. Ах вы, злые негодяи!..»
Шарлотта бросилась на Чару. Девочка выплеснула всю свою ярость и обиду на незнакомцев, которые, как ей казалось, угрожали её приёмной матери.
Это было чудовищным недоразумением. Ноа обязана была остановить её, преградить ей путь, закричать, что всё это ошибка и виновата во всём лишь она одна, и слёзно просить девочку остановиться. Даже сейчас она должна была сознаться в своих грехах.
«Ах…»
Однако ей не хватило мужества. Не хватило сил вымолвить и слова. Ноа была окончательно сломлена.
«…»
Ноа знала Чару. Знала, сколько недоразумений и обид та безропотно сносит. Чара никогда не оправдывалась... и никогда не пыталась защитить себя. Следовательно, всё было предрешено.
Уже слишком поздно... Шарлотта непременно ударит матушку.
Но то, что произошло дальше, разительно отличалось от ожиданий Ноа.
«Вообще-то я ничего не делала!»
«А?»
Чара перехватила руку Шарлотты. Заблокировала удар, оказала сопротивление и уверенно заявила о своей невиновности.
«Это абсолютное недоразумение! Какого хера ты вдруг руками размахалась?!»
«Матушка?..»
Ноа опешила.
Матушка… сквернословит? Неужто сие не матушка моя? Иль я просто обозналась?
Нет, отнюдь. Сия дева воистину моя матушка. Хоть и годами юна, но, несомненно, это она, вплоть до единой чёрточки. Ведь я некогда была частью её плоти. Обознаться я не могла.
«Угх… Отпусти! Ах ты злодейка! Млазь! Длянь!»
«Успокоишься
Однако… что же всё сие значит? Они бранятся и тузят друг друга, аки самые обыкновенные дети.
У Ноа кругом пошла голова. И тут наблюдавшая за сценой слепая жрица, мягким голосом обратилась к Шарлотте.
«Дитя, не могла бы ты немного успокоиться? Мы как раз беседовали с твоей матерью. Тебе не о чем волноваться. Никто не причинит ей зла».
«…Холошо».
Шарлотта немного умерила пыл и кивнула. Лицо её всё ещё оставалось надутым, а во взгляде, устремлённом на Чару, читалась откровенная обида. Но бросаться с кулаками она перестала.
Это было поразительно. Утихомирить Шарлотту, впавшую в ярость из-за своей матери... казалось, было невозможно.
«Дитя, оставь нас ненадолго. Дай нам всего пару минут».
«…Смотлите, не обижайте маму!»
«Конечно. Обещаю. Мы и пальцем её не тронем».
Бросив на Ноа тревожный взгляд, Шарлотта вышла из комнаты.
Щёлк!
Дверь закрылась, и слепая жрица лучезарно улыбнулась и дважды стукнула тростью о пол.
«Похоже, у вас накопилось немало несказанного».
«…»
«Однако, когда говорит лишь один
«Да, сестрёнка!»
Жрица оперлась на плечо Чары. Тяжело осев, слепая лишилась сил, но девочка успела её подхватить.
Дзынь…
Откуда-то донёсся звон качнувшихся весов, и мгновение спустя жрица тяжело застонала. А затем, ласково погладив Чару по волосам, вновь выпрямилась.
«Спасибо, Чара».
«Хе-хе».
«Ноа, прости, что не представилась сразу. Я
Ноа не знала Присциллу, как и Присцилла не знала Ноа. Чтобы понять друг друга, им потребовалось бы весьма долгое знакомство.
«В прошлом я была ведьмой, а ныне
«Ведьма?..»
Присцилла. Некогда Ведьма Саморазрушения, а ныне — юная жрица Весов.
В день своего крещения… Присцилла узрела истинную сущность Гигачада. По ту сторону сияющего окна она увидела трансцендентное создание, направляющее этот мир. Увидела, как это существо раз за разом обращает время вспять, отчаянно пытаясь предотвратить конец света.
Но ей не было позволено сохранить все эти воспоминания, ведь некоторые варианты будущего предназначались вовсе не для неё. Обрести чужие воспоминания было бы в высшей степени несправедливо. Поэтому Присцилла почти ничего не знала о других кнопках гибели.
«Ноа, представься Чаре. Знакомство воистину важно. Уж поверь».
«…»
В дело вступила способность Присциллы — „попытаться понять тебя“. Её правило предельно просто: она не позволяет, чтобы один человек знал о другом лишь в одностороннем порядке.
«Чара».
«Да, сестрёнка!»
«В этот раз я хочу одолжить тебе своё плечо, чтобы было справедливо».
«Хе-хе, я только за!»
Чара положила голову на плечо Присциллы. Глаза её закрылись. Тихое, мерное сопение возвестило о том, что девочка уснула.
Чаре снился сон. Сон самой несчастной девочки в мире.
Немного погодя Чара пробудилась от долгого сновидения и распахнула глаза. Зевнув, она перевела взгляд на Ноа и расплылась в мягкой, по-настоящему тёплой улыбке. Улыбке, подобной ласковым лучам солнца.
«А-а-а. Давненько не виделись, Ноа».
«Матушка...»
«Хе-хе.»
Непорочное зачатие. Сказание о девах, не знавших мужского ложа, но породивших чудовищ, нередки в мифах. Невинная дева и её уродливое дитя. Подобные истории чаще всего оканчиваются трагедией: приходят люди, дабы убить чудовище, а дева погибает, пытаясь его защитить.
Однако история самой несчастной девочки в мире была несколько иной.
Существо, зародившееся в утробе девочки, отнюдь не было чудовищем. Оно не было уродливым, словно вобравшим в себя зависть всего мира. Из его лба не росли зловещие рога, у него не было ни хвоста, ни клыков. Это была девочка. Дитя, рождённое из лона девственницы, было поистине прекрасно... и оттого — смертоносно.
Ведьма, извлёкшая дитя из лона несчастной, попросту не могла не плениться этим крохотным созданием.
Но истинным несчастьем для девочки стало то, что ведьма эта обладала воистину выдающимся талантом и всю себя посвятила изучению вечной жизни.
Заклятие, обрекающее человека на непрестанные жертвы. Провальный эксперимент, проведённый ведьмой в поисках бессмертия.
По воле злой ведьминской шутки, юная дева и демон болезни действительно стали матерью и дочерью.
Однако девочка приняла свою судьбу, взяла на себя эту ответственность. И демон болезни обрёл имя.
Самый жуткий демон болезни в мире получил имя Ноа — „умиротворение“. Поистине жестокая насмешка.
И вот, оправдывая это имя, несчастная дева, не способная умереть даже от удара клинком, обрела вечный покой. Хоть покой этот, как оказалось, был не таким уж и вечным.
Несчастная девочка Чара многому научила Ноа.
В основном её наставления касались того, чего делать не следует.
В те времена Чара испытывала глубокое отвращение к чудовищному пороку, таившемуся в её собственной душе, и потому страшилась не того, что породила монстра, а того, что произвела на свет существо, подобное ей самой.
По правде говоря, Чара не любила Ноа. Испытывая отвращение к себе, Чара была попросту не способна её полюбить. Ею двигало лишь чувство долга.
Ноа чувствовала себя нелюбимой. Знала, что Чара не питает к ней любви. Оттого и совершила то, чего делать не следовало — то, что ей строго-настрого запрещали. Её крохотный протест.
Ноа ярко запылала в обжигающих объятиях пламени.
Чара должна была остановить её, однако… Ноа вытягивала из неё само дыхание, не давая сделать и вдоха. Вся жизненная сила, которую Ноа так безжалостно растрачивала, целиком и полностью принадлежала Чаре.
...И вот, когда силы были высосаны, и пламя наконец обожгло её саму нестерпимой болью, Ноа в испуге выскочила из костра.
...ответа не последовало.
Это было кармическое воздаяние. Подобно тому, как муки Чары не имели под собой причины, всякая боль, терзающая Ноа, имела свою причину.
<…>
В этом и заключался первородный грех Ноа. Есть чудовищные грехи, за которые невозможно заслужить прощения, и, совершив их, остаётся лишь раскаиваться до конца своих дней.