Том 1 · Глава 37. Бунтарский период (5)
«Знаешь, даже у меня поубавилось любви к дочери, которая зовет меня отцом, но ни во что меня не ставит. Впрочем, тебе ведь от этого только лучше, верно?»
«Береги себя, Беатрис. Тебе и правда пришлось нелегко целый год терпеть такого несносного отца».
Услышав эти слова от Кайла, Беатрис на собственной шкуре поняла, что значит выражение «потемнело в глазах».
Ледяное лицо, лишенное даже намека на былую теплоту, и взгляд, в котором отчетливо читалось глубокое, искреннее разочарование.
Голова закружилась так, что мысли разлетелись в разные стороны, а сердце ухнуло куда-то вниз.
Ощущение, будто кровь в жилах мгновенно превратилась в лед, было по-настоящему жутким.
Только теперь Беатрис в полной мере осознала, как вела себя с Кайлом весь этот год и какие дерзкие, неблагодарные слова бросала ему в лицо.
Стоило ей представить, каково было Кайлу все это терпеть, как слезы сами хлынули из ее глаз.
И ведь это нельзя было списать на обычные трудности переходного возраста, когда тело и разум только формируются.
В конце концов, кем был для нее Кайл? Сколько всего он для нее сделал?
Если бы год назад Кайл не пришел в Эденбер, жизнь Беатрис осталась бы беспросветной и мрачной, лишенной даже намека на счастье.
Она либо сгинула бы безымянной сиротой в грязных трущобах, либо, что еще хуже, попала бы в лапы секты «Черный лотос», где ее подвергли бы чудовищным экспериментам.
Кайл спас ее, став для нее гораздо более настоящим отцом, чем бросивший ее граф Эденбер.
В каком-то смысле он был для нее дороже собственной жизни.
На самом деле Беатрис невероятно дорожила Кайлом. Ее благодарность была безграничной, но со временем в душе спасенной им девочки зародилось совсем иное, неподобающее чувство к названому отцу.
...Возможно, в этом и крылась главная причина.
Из-за того, что она не могла открыто признаться в своих чувствах Кайлу — просто не имела на это права, — Беатрис приходилось прятать и подавлять это смятение глубоко внутри, выстраивая вокруг своего сердца глухую стену.
И подростковый возраст, наступивший так некстати, сыграл в этом ключевую роль.
Целый год она вела себя с Кайлом как капризная девчонка, будто забыв обо всем, что он для нее сделал.
Ей казалось, что только так она сможет скрыть свою тайну и заглушить это запретное, пугающее влечение.
И действительно, чем сильнее она щетинилась при встречах с Кайлом, тем слабее, как ей казалось, становились ее чувства.
Точнее говоря, она просто внушила себе это, обманывая собственный разум.
Но, как оказалось, главная беда таилась в другом.
«...Зачем я это делала? Какая же я дура».
Она наивно полагала, что все будет идти своим чередом. Думала, что они так и будут мирно жить с Кайлом в его уютном особняке.
О том, что Кайлу может просто надоесть ее вечное недовольство, она даже не задумывалась.
Это было невероятно глупо и недальновидно. Беатрис искренне презирала себя за эту слепоту.
Какая же глупость — опомниться только тогда, когда Кайл решил выставить ее за дверь.
...Прости меня. Я была не права...
...
Я... — Риш виновата. Папа, папочка. Не уходи, пожалуйста, прости меня-а...
В тот момент у нее не оставалось выбора. Был лишь один-единственный путь.
Признать все свои ошибки, искренне раскаяться и отчаянно молить о прощении, взывая к его доброте.
Ведь это был ее единственный шанс?
Шанс не остаться брошенной.
Гордость? Сейчас это не имело ровно никакого значения. Она стояла на грани потери единственного смысла жизни, который с таким трудом обрела после долгих лет серого, безрадостного существования.
Какой бы глупой она ни была, глупо цепляться за гордость, когда рушится весь ее мир.
Беатрис не знала, представится ли ей другой случай. Но если упустить этот миг, если позволить Кайлу уйти, у нее не останется даже призрачной надежды.
Всхлип... Ты... ты ведь обещал, что никогда меня не бросишь! Ты клялся, папа, говорил, что всегда будешь рядом. Риш во всем виновата, но, пожалуйста, сдержи свое обещание, умоляю... Ну пожалуйста... Всхлип. А-а-а-а!
Ей было все равно, как жалко она выглядит со стороны. Пусть она кажется униженной, пусть выглядит жалкой и раздавленной.
Лишь бы вернуть расположение Кайла, лишь бы растопить лед в его сердце — ради этого она была готова на все.
Она должна была удержать его любой ценой, пусть даже для этого придется рыдать, ползать на коленях и умолять о пощаде.
Ведь для Беатрис «папа» — Кайл — был буквально всем миром.
Жизнь без него она просто не могла себе представить.
Она не отпустит его. Приняв это решение, она продолжала отчаянно молить и плакать, пока...
Ха-а...
...
...Ты и дальше собираешься дерзить отцу? Риш.
Беатрис все-таки вымолила свой последний шанс.
Он снова назвал ее ласковым прозвищем, и хотя его слова прозвучали строго, в них чувствовалась готовность простить ее.
Ну все, довольно. Я все понял. Вставай. Пойдем домой. Вместе.
...Да!
Кивая с такой силой, что едва не отвалилась голова, Беатрис наконец заслужила великодушное прощение Кайла.
Ей протянули спасительную соломинку в тот самый момент, когда от паники у нее перехватило дыхание.
Но едва на ее исплаканном лице забрезжил слабый лучик облегчения, как в душу закралось новое сомнение.
Этого мало. Слишком мало. Беатрис нужно было твердое, неопровержимое доказательство.
«...Папа. Папа, папочка, папа...»
Вдруг отец все еще злится на нее?
Вдруг он простил ее лишь потому, что не вынес ее горьких слез?
Ведь он такой добрый и мягкий. Вполне возможно, что в глубине души ее поведение все еще глубоко ранит его, а согласился он пойти на мировую лишь из жалости к ее слезам.
...Десять ударов, двадцать... Сколько захочешь. Наказывай меня, пока не перестанешь злиться.
Именно поэтому Беатрис решила прибегнуть к новой тактике, чтобы развеять все сомнения.
Если он все еще сердится, разве не должна она позволить ему выплеснуть накопившуюся обиду?
Раз уж она сама заварила эту кашу, ей ее и расхлебывать. Будет честно, если она сама примет наказание за свои проступки.
С этой мыслью Беатрис послушно уперлась руками в стену и приподняла подол юбки.
Она краем уха слышала, что простолюдины именно так наказывают своих непослушных детей.
Для юной леди, рожденной в благородном, пусть и обедневшем семействе, подобное было в диковинку, однако Беатрис и не думала избегать наказания.
Приготовившись к суровой порке, которой ее собирался подвергнуть Кайл, она едва слышно выдохнула:
Накажи свою непослушную дочь, папочка...
...
Она и сама не понимала, но эта фраза в сочетании с ее позой и выражением лица обладала такой сокрушительной силой, что могла без остатка пленить душу Кайла.
Ах...
...
Нет, это... кхм. Нет. Я не могу, я не стану этого делать. Слышишь? Не могу. А ну-ка поднимайся.
На мгновение мой разум словно парализовало, он просто отключился, но, к счастью, я успел прийти в себя, пока не стало слишком поздно.
То, что мой взгляд на долю секунды задержался на бедрах Беатрис, которые она обнажила, приподняв подол, я тут же безжалостно выжег из своей памяти.
Стук!
Я нахмурился и раздраженно отшвырнул в сторону ножны рапиры, которые мне протянула Беатрис.
И пусть не мне было об этом рассуждать — ведь я только что сам подверг ее мучительной шоковой терапии...
...но как отец я меньше всего желал поднимать руку на собственную дочь.
Даже ради ее же блага, у меня просто рука бы не поднялась ее ударить.
Возможно, это довольно предвзятый или старомодный взгляд на вещи, но в конце концов, она ведь моя дочь.
Девочка, а не мальчик. Одно это уже требовало совсем иного подхода к воспитанию.
Высечь шестнадцатилетнюю девушку-подростка? Да еще и ножнами?
Даже для здешних средневековых нравов это было дикостью. По крайней мере, для меня — уж точно.
Я твердо обратился к Беатрис, которая смотрела на меня полными обожания глазами:
Я клянусь, что никогда не подниму на тебя руку, Риш. Что бы ты ни совершила, ты не заслуживаешь подобного обращения.
...
К тому же я тебя уже простил. Ты ведь искренне раскаялась, верно? Этого достаточно. Так что давай, эм... опусти подол.
Я изо всех сил старался не опускать взгляд ниже шеи Беатрис. Стоило мне случайно посмотреть вниз, как моя собственная совесть тут же восстала бы и заклеймила меня позором.
То ли она и впрямь так сильно жаждала получить от меня взбучку, но Беатрис задрала юбку почти до самого предела. Проще говоря, из-под нее уже вовсю виднелось нижнее белье.
«Она моя дочь. Моя дочь. Пусть и приемная». Я мысленно читал Сутру Сердца, отчаянно пытаясь сохранить самообладание.
Но тут...
...Не хочу.
?
Несмотря на то, что я ясно дал понять, что простил ее, виновница даже не шелохнулась.
Беатрис что-то тихо пробормотала и еще сильнее прижалась к стене, опустив голову.
И в такой позе, которая максимально облегчала мне доступ к ее ягодицам или бедрам, она упрямо продолжила:
Папочка... Ты все еще кажешься сердитым. Не нужно сдерживаться. Можешь бить меня сколько угодно, только скорее. Пожалуйста, накажи меня.
Да не сержусь я! С чего ты взяла?!
Если тебе не хочется бить меня ножнами, можешь отхлестать по ладоням... Только, пожалуйста, накажи свою непутевую дочь... Иначе я просто сгорю от чувства вины.
Ты что, опять меня не слушаешься?..
Это что, то самое дежавю? Кажется, нечто подобное со мной уже происходило.
Беатрис, снова включив режим упрямства, зажмурилась и упрямо пискнула:
Риш тоже с места не сойдет, пока папочка как следует ее не накажет..!
...
Вот, значит, как моя дочь решила выносить мне мозг на этот раз.
У меня внезапно закружилась голова. Прижав ладонь ко лбу, я осторожно произнес:
...Послушай, может, ты хотя бы начнешь разговаривать нормально? Этот твой вежливый тон... он тебе совершенно не идет. Звучит как-то дико.
Я понимал, что она перешла на «вы» и уважительный тон, чтобы выразить свое раскаяние. Но от девочки, которая всю жизнь общалась со мной без всяких церемоний, слышать подобное было чертовски непривычно.
«Не говоря уже об этой ее дурацкой привычке говорить о себе в третьем лице».
В глубине души Беатрис ведь оставалась все той же девчонкой-сорванцом. Пусть в последнее время она и стала вести себя холоднее, еще год назад она была именно такой. Она не обладала спокойным и сдержанным характером, как та же Шин-а, так что ее вежливая речь по-настоящему резала мне слух...
...Если накажешь, я буду говорить как раньше.
Нет.
Тогда скорее... Пожалуйста, дай мне искупить вину, папочка...
Я устало вздохнул, поймав на себе взгляд Беатрис, которая слегка повернула голову и уставилась на меня.
Почему у нее такой лихорадочный, горящий взгляд, когда она умоляет о наказании? И откуда этот легкий румянец на ее щеках? Или мне просто кажется, что ее лицо заливает краска?
Голова шла кругом. Это был сокрушительный удар по моей психике. Мой мозг наотрез отказывался воспринимать происходящее.
Я содрогнулся от внутренних противоречий и покосился на ножны от рапиры Беатрис, которые так опрометчиво отбросил в сторону.
...Можно было бы, конечно, еще раз строго отчитать ее и сделать вид, будто ничего не было. Проблема заключалась в том, что интуиция подсказывала: ни к чему хорошему это не приведет. Особенно когда Беатрис смотрела на меня с таким жалким видом, словно промокший под дождем щенок.
Неужели действительно придется это сделать? Серьезно?
Все еще сомневаясь и не в силах побороть внутреннее сопротивление, я, словно под гипнозом, протянул руку и поднял с пола пустые ножны.
...Ах...
При виде этого Беатрис густо покраснела и как-то странно, взволнованно выдохнула.
Колеблясь до последнего, я решил уточнить в последний раз:
Точно?.. Если я тебя накажу, ты снова станешь прежней Риш? Ты ведь не врешь мне?
...Д-да. Обещаю, папочка.
Ох, господи...
Я тяжело вздохнул от бессилия и взъерошил волосы. Затем я секунду тупо смотрел на тонкие ножны в своей руке и мысленно обреченно простонал:
«...А, ладно».
Была не была.
Хлёст!
...Ай?!
С абсолютно отрешенным, обреченным видом я с умеренной силой взмахнул ножнами. Раздался хлёсткий удар, и из груди Беатрис вырвался резкий, прерывистый вздох.
...В будущем, оглядываясь назад, я буду горько, невыносимо жалеть об этой секунде.
«Нужно было тогда хоть как-то замять это дело».
Ведь именно в этот злополучный миг в моей дочери проснулись весьма... специфические наклонности. И сколько бы я потом ни кусал локти, исправить уже ничего было нельзя.
...Ах...
Получив удар ножнами по мягкому месту, Беатрис издала какой-то слишком уж томный стон. Меня передернуло от внезапного дурного предчувствия, и я невольно отступил на шаг.
Алые глаза Беатрис, косившиеся на меня из-за плеча, подернулись влажной, затуманенной дымкой.