Том 1. Глава 152

Глава 150

Резко вскинув руку и ощупав живот, Марию судорожно вздохнула от острой боли, пронзившей все ее тело вплоть до самого затылка.

—Ах-х!..

Холодная кожа. Пугающая пустота внутри. Вслед за физической болью разум Марию захлестнуло зловещее предчувствие, ударившее куда сильнее телесных мук.

Протянув дрожащую руку, она мертвой хваткой вцепилась в рукав женщины.

—Мой ребенок… мой малыш здесь! Спасите его! Умоляю, мой малыш!..

—…Слишком поздно. Зелье оказалось чересчур сильным. То, что ты сама выжила — уже чудо.

Женщина с сожалением покачала головой.

—Ты еще молода, так что не убивайся так. Детей у тебя еще будет сколько угодно.

Однако эти слова не принесли Марию ни капли утешения.

—А-а-а! Нет! Это все ложь! Мой ребенок! Мой малыш не умер! Вы все врете! Не верю! Я вам не верю!

Срывая с кровати простыни, девушка в приступе безумия принялась швырять во все стороны все, что попадалось под руку.

—Да вы поглядите на нее. Мы ее, полумертвую, с того света вытащили, а она на нас же свою злобу срывает?!

—И не говори, что мы-то можем сделать с уже мертвым дитем?

Глядя на нее как на умалишенную, женщины с неодобрением покачали головами, спешно покидая комнату.

—Тц, бедняжка, совсем ведь еще молодая. Ладно, милая, как придешь в себя, позови.

Добросердечная женщина все же на прощание ободряюще сжала ладонь Марию, прежде чем выйти за дверь. Видимо, она решила, что девушка окончательно обезумела от горя из-за потери ребенка.

—А-а! А-а-а-а!

Марию в исступлении рвала на себе волосы, содрогаясь от рыданий.

Ей чудилось, будто этот крик издает ее мертвый малыш прямо из утробы. Как бы отчаянно она ни пыталась все отрицать, в глубине души она лучше кого-либо понимала жестокую правду.

—Ты че несешь? Нас оттуда как раз послали, чтобы прикончить тебя.

Издевательский голос бандита до сих пор отчетливо звенел в ушах. Горячие слезы нескончаемым потоком хлынули по щекам.

—Самон! Как ты мог так поступить?! За что ты так со мной?! Как ты мог вышвырнуть меня, словно стоптанный башмак?!..

Пронзительный крик разорвал тишину комнаты.

Горечь предательства и абсолютное отчаяние просачивались сквозь каждый ее прерывистый, сдавленный всхлип.

—У-у-у! Едет! Вон он едет!

—Тьфу, грязный ублюдок!

Внезапно с улицы донесся нарастающий гул толпы.

Свист, улюлюканье и громкие проклятия влетали прямо в распахнутое окно комнаты Марию.

—Слыхали, этот молодой герцог Клаудио, чертов изменник, берет в жены принцессу империи Казен?!

—И не говори! Уж не знаю, как он там выкрутился, но даже казни сумел избежать! Аж зло берет, что он сухим из воды вышел! Этому мерзавцу, перевернувшему всю страну вверх дном, одна дорога — на плаху!

—У 4 принцессы глаза на затылке растут? Иначе как можно выходить замуж за такого бесстыдного негодяя?!

Людские голоса продолжали беспрепятственно влетать сквозь распахнутое настежь окно.

—Подумать только, из-за этих ублюдков из Казена мы вынуждены беспомощно смотреть, как эти изменники уходят живыми и невредимыми! Тьфу! Мерзкие имперские псы!

У Марию от потрясения приоткрылся рот.

Напрочь забыв о боли, она вскочила на ноги, пулей вылетела на улицу и вцепилась в первого попавшегося прохожего.

—К-кто? На ком, вы сказали, женится молодой герцог Клаудио?!

—Ч-что такое?

—Барышня, с вами все хорошо?

Прохожий не на шутку перепугался, когда из ниоткуда выскочила женщина с призрачно-бледным лицом и растрепанными волосами, мертвой хваткой вцепившись ему в руку.

—Отвечай! Кому говорят, отвечай!

Поморщившись от этого дикого вопля, мужчина все же снисходительно ответил:

—Известно на ком, на 4 принцессе Казена. На той самой, что прибыла с имперской делегацией.

—Ха, ха-ха…

Силы покинули ее. Пальцы разжались, отпуская чужую одежду, и Марию безвольно осела на землю.

Наконец-то все встало на свои места.

Теперь она поняла, почему лицо Самона так исказилось, стоило ему узнать о ее беременности.

—Ради собственного спасения…

«Ты убил нашего ребенка. Испугавшись, что 4 принцесса все узнает и расторгнет помолвку, ты в панике бросился за мной по пятам».

«Ты все же избавился от нас… от собственной крови. Будучи отцом, ты своими же руками уничтожил родное дитя».

«Этот драгоценный, здоровый комочек жизни, еще даже не успевший увидеть свет… Самон, ублюдок, ты все-таки убил его».

—А-а-а-а!

Истошно завыв, Марию в исступлении принялась раздирать себе щеки. Девушке было абсолютно плевать на то, что острые ногти глубоко впиваются в плоть, оставляя кровоточащие борозды.

Боль была такой, словно ее сердце медленно распиливали тупым, ржавым клинком.

А ведь она отдала ему все без остатка. Посвятила Самону и тело, и душу.

Отчаянно металась, пытаясь спасти его любой ценой, рискнув пойти даже против самой принцессы.

Но взамен Марию получила лишь жестокое, хладнокровное предательство.

Отныне у нее осталась лишь абсолютная пустота в утробе да жгучая, почти осязаемая ненависть.

Доводящее до дрожи чувство невосполнимой утраты въелось в легкие с каждым вздохом.

—Самон Клаудио… — еле слышно прошептали ее побелевшие губы.

Темно-красные глаза теперь лихорадочно блестели чистым безумием. Прокушенная до мяса нижняя губа лопнула, роняя на землю тяжелые капли крови.

—Никогда… ни за что… не прощу.

Правду говорят, что от любви до ненависти — всего один шаг.

Безграничная, всепоглощающая привязанность рухнула в бездну, давно уже свернувшись и почернев, словно кровавые слезы.

Дворец принцессы, Валдина.

Залитая солнечным светом, льющимся из окна, Медея задумчиво вертела в руках крошечную деревянную куколку.

Принцесса одну за другой извлекала из шкатулки фигурки милых маленьких девочек. Аккуратно расставляя их на прикроватной тумбочке.

Так, чтобы они были первым, что она увидит, едва проснувшись.

Во взгляде Медеи, задумчиво взиравшей на куколку сверху вниз, на краткий миг промелькнуло нетипичное для ее обычно бесстрастного лица тепло.

—Ваше высочество, Марию пришла в себя. Лечение завершено, и, по словам лекаря, серьезных последствий для здоровья не предвидится, — почтительно доложила подошедшая Нерил.

Наемники, подосланные Самоном через графа Раджу, выполнили приказ и безжалостно бросили девушку у глухой стены королевского замка.

То, что Марию чудом выжила, очнувшись в ветхой лачуге при приюте, равно как и забота добросердечной женщины — все это было результатом тайных манипуляций Медеи.

Выслушав доклад, принцесса с тихим стуком выдвинула ящик стола. Достав оттуда увесистый мешочек с золотыми монетами, она протянула его горничной.

—Передай это Марию.

Медея не испытывала ни жалости, ни насмешливого пренебрежения к девушке, посвятившей всю себя Самону и выброшенной им за ненадобностью.

Принцесса просто намеревалась использовать ее в своих целях.

На стоящей на столе шахматной доске застыли в напряженном противостоянии черные и белые фигуры.

Стук. Медея вернула на доску белую пешку, недавно срубленную черным конем.

Фигурка снова вступила в игру.

Однако эта воскресшая пешка не спешила заявлять о себе, искусно затерявшись среди других, активно наступающих фигур.

—Передай ей, что я сама позову ее, когда придет время. А до тех пор пусть затаится и ждет.

—Слушаюсь, ваше высочество.

Марию не выйдет из тени до тех пор, пока не настанет идеальный момент для сокрушительного удара по Самону.

«Однако сидеть сложа руки, упуская столь удачный момент, я не собираюсь».

Медея плавно передвинула по доске белого слона.

Именно этой фигуре предстояло загонять Самона в угол, заменяя Марию, пока та остается в резерве.

В тишине комнаты прозвучал ее спокойный, равнодушный голос:

—Казнь назначена на сегодня, верно? Пора выдвигаться, чтобы не опоздать к началу.

Площадь перед дворцом, Валдина.

Место проведения массовой казни.

Толпа стягивалась со всех сторон. Зачинщиков мятежа, намертво связанных одной длинной веревкой, выводили на эшафот целой вереницей. Острое лезвие гильотины ослепительно сверкало, безжалостно отражая солнечные лучи.

—А-а-а! Пощадите! Я не хочу умирать! Не хочу-у-у!..

Лязг!

Всякий раз, когда тяжелое лезвие обрывало крик очередного узника, стоявшего на пороге смерти, над площадью повисала мертвая, леденящая душу тишина.

Простые люди испытывали мрачное торжество, смешанное с первобытным страхом перед решимостью короля, не оставлявшего предателям ни малейшего шанса на милосердие.

Когда кровавая процессия перевалила за экватор, по толпе прокатился возмущенный гул.

—Мерзавцы!

Причиной тому стало появление семейства Клаудио.

Чета герцога-регента и брат с сестрой Клаудио выглядели изможденными, с землисто-бледными лицами. Однако, в отличие от остальных бунтовщиков, облаченных в грязные лохмотья, на них была чистая, опрятная одежда.

Самон и вовсе предстал перед публикой в безупречно белом, без единой пылинки, парадном костюме.

Впрочем, его болезненная бледность и глубоко запавшие глаза смотрелись крайне нелепо в сочетании со столь роскошным нарядом.

—Брат, освободить семью нашего дяди лучше всего именно в день массовой казни. Обручение Самона мы тоже должны провести в этот день.

По жестокому замыслу Медеи, четверых членов семьи Клаудио, которых рыцари едва ли не волоком вытащили в первые ряды площади, заставили сполна ощутить на себе режущие, словно лезвия, взгляды толпы.

Ожидавшие своей участи узники тоже прекрасно видели семью герцога-регента.

С эшафота еще даже не успели смыть свежую кровь.

Осознав, что из всех заговорщиков лишь Клаудио избегут плахи, приговоренные к смерти мятежники окончательно обезумели от ярости.

—Клаудио! Это ты втянул нас в этот мятеж! Так как же вы смеете теперь спасать собственные шкуры?!

Они исступленно рвались к семейству Клаудио, словно дикие звери, готовые вцепиться им зубами в глотки. Бунтовщики дергались с такой невероятной силой, что толстые веревки, стягивающие их тела, натянулись до угрожающего скрипа.

—Ничтожные черви! Даже после смерти мы не перестанем проклинать ваш род! Мы станем мстительными духами, чтобы вечно терзать вас болью и несчастьями, пока вы дышите!

Родственники приговоренных, стоявшие в толпе, пылали к дому Клаудио не меньшей ненавистью.

Скривившись от злобы, Самон устремил тяжелый взгляд вдаль, на королевскую трибуну.

«Пелей, Медея, мерзкие выродки! Вы даже сейчас не даете нам уйти с миром!»

Выставив семейство Клаудио на всеобщее обозрение именно в такой момент, они намертво выжигали в подкорке как мятежников, так и простого народа абсолютную ненависть к их роду.

Сделали все, чтобы Клаудио больше никогда не смогли поднять голову в этой стране.

Самон до хруста стиснул кулаки.

Там, под широкими струящимися рукавами белоснежного парадного наряда, его кожа была сплошь покрыта багровыми кровоподтеками, словно кто-то жестоко его избивал.