Том 1 · Глава 1161. Вся атмосфера улетучилась

Сесильский дворец.

Яркое солнце разгара лета лилось сквозь широкие хрустальные окна в длинный коридор. Со стороны сада доносилось несмолкаемое стрекотание летних насекомых. Косые лучи упали Гавейну на плечи; проходя мимо распахнутого окна, он невольно остановился и в задумчивости устремил взгляд туда, откуда слышался этот звон.

Разгар лета… В эту пору буйного цветения сад встречал самое оживлённое время года. Нескончаемый хор насекомых говорил о кипящем жизнью крохотном мирке, что прятался среди кустов, деревьев, клумб и у водоёмов. Мириады букашек и мелких зверьков плодились там, пользуясь изобилием корма и влаги, и торопились оставить потомство — торопились изо всех сил.

Всё это дарило им щедрое сияние великолепного, ослепительного солнца в небесах.

Однако жизнь летних насекомых — ярка, но коротка. В особенности здесь, в северной стране: уже через какой-то месяц жар великого солнца начнёт понемногу спадать, похолодает, дождей станет меньше, и травы с деревьями затаятся… «Маленький мирок» среди кустов, деревьев и садовых клумб вскоре встретит свою гибель и в грядущую суровую зиму потеряет все признаки жизни — до начала следующего лета, когда всё повторится вновь.

Гавейн долго стоял у окна, воображая, что сейчас творится в крохотных царствах, построенных муравьями и мошками, и гадая, что было бы, если бы среди них тоже сыскался мыслящий мудрец. Если бы он по счастливой случайности постиг тайну, связующую солнечный свет, смену сезонов, дожди и «конец света», — как бы этот мудрец из мошек взглянул на мир, в котором живёт? Как попытался бы спасти свой род? Или же… смирился бы с чередой времён и склонил бы голову, принимая конец лета?

Ответа на этот вопрос, ясное дело, не существовало, и Гавейн в конце концов лишь тихо вздохнул. Эта вселенная пребывала в своём разгаре лета, однако цивилизации смертных, гордо именующие себя высшими мыслящими существами, стояли перед судьбой куда более грозной, чем судьба мошек. Лето этой вселенной не кончится никогда, и грядущий за ним «конец» — не зима, а «прилив», куда более стремительный и неодолимый, чем любая зима. Мошки могут укрыться в норках и, заснув, дождаться весны, но за летом этой вселенной стоит магическая сила, что вездесуща, — а если магия вездесуща, то никакой безопасной «норки», разумеется, не существует.

И единственный способ выжить — это, быть может, перестать быть «насекомыми».

Знакомый запах вдруг просочился из воздуха, и силуэт Эмбер постепенно проступил в солнечном свете. Она проворно спрыгнула на пол и подняла голову, глядя на Гавейна:

—Ты опять застыл на одном месте и о чём-то мечтаешь?

Гавейн наконец очнулся от раздумий. Он отвёл взгляд от окна и скользнул им по Эмбер:

—А ты опять бегала бездельничать?

—А я, по-твоему, похожа на человека, который бездельничает?! — Эмбер тут же выпучила глаза, упёрла руки в бока и преисполнилась праведного гнева. — Я только что из зала управления и заодно принесла весточку: посол Тар-Лонда уже пересёк северную опознавательную линию и скоро приземлится в столице. Посадочное поле у Белой реки уже готово, и Хетти с чиновниками, которым поручена встреча, тоже отправилась туда. Как-никак прибудет знакомый человек — разве ты не хочешь принять гостя и угостить как следует?

—Вот это и впрямь настоящее дело, — немного удивлённо глянул на Эмбер Гавейн и кивнул. — Я понял. Пусть Бетти этим займётся — она уже довольно опытна в подобных вещах.

—Ладно, — небрежно махнула рукой Эмбер и всё-таки не удержалась, чтобы не окинуть Гавейна ещё несколькими взглядами. — Кстати, а о чём ты только что размышлял-то? С таким мрачным лицом, будто опять собрался собрать всех тех аристократов с Щебёночного Кряжа и отколотить их во второй раз…

—Что это ещё за чудовищное сравнение? — Гавейн от подобного диковинного образа не знал, плакать или смеяться; из-за этого то мрачное настроение, что копилось в нём с самого начала, в один миг развеялось больше чем наполовину. Он усмехнулся и покачал головой. — Да нет, ничего особенного. Просто только что обсуждал с Камаэлем кое-какие вещи, и мне вдруг подумалось, что мир, в котором мы живём… и впрямь место, не ведающее пощады.

—Мир? Не ведающее пощады? — Эмбер ничего не поняла и невольно поскребла затылок, и на лице её быстро отразилась насторожённость. — Что за мудрёные речи ты теперь ведёшь, что даже я перестала тебя понимать?!

Последние остатки серьёзного настроения Гавейна были без следа развеяны этим неугомонным «тенёвым тараном». У него дрогнул угол глаза, и он покосился на стоящую рядом Эмбер:

—…Можно подумать, прежде ты правильно понимала всё, что я говорил. Ладно, ладно, чем терять тут время на пустую болтовню, ступай-ка лучше и займись настоящим делом. Например, разыщи, где там Бетти.

Не успели его слова отзвучать, как фигура Эмбер уже начала таять в воздухе, и лишь голос её донёсся из опустевшего коридора:

—Мог бы и не говорить…

Гавейн проводил взглядом то место, где исчезла Эмбер, и с усмешкой покачал головой, после чего, немного поразмыслив, повернулся и направился к инкубаторию.

Едва он приблизился к инкубаторию, как в глаза ему бросился силуэт, которого он никак не ожидал здесь увидеть: по коридору прямо на него плыл по воздуху металлический шар, с головы до пят серебристо-белый, и его разительная, уморительная ухмылка придавала этому зрелищу чрезвычайную зрительную выразительность. Судя по тому, откуда он выплыл, этот уроженец Железной Звезды только что покинул инкубаторий.

—А-а! Ваше Величество! — серебристо-белый металлический шар тоже заметил Гавейна, появившегося в повороте коридора, и тотчас ускорился, подлетая к нему, и из шара донёсся радостный голос: — Как хорошо, что я вас здесь встретил! Вы зачем сюда?

Гавейн на ходу открыл было рот, собираясь поздороваться, но от этих слов нога его дрогнула и он едва не споткнулся. Когда шар подплыл вплотную, он со странным выражением лица развёл руками:

—Это мой дом.

—…Да, и правда, — замер на мгновение в воздухе Николас-Яйцо и несколько смущённо прибавил: — Прошу прощения. Я всё это время отлаживал систему, которой пользуется госпожа Эния для выхода в сеть, и у меня уже голова кругом…

—Я видел, ты вышел из инкубатория, — кивнул Гавейн и с любопытством спросил: — Что-то случилось? С подключением Энии к сети возникли неполадки?

Голос его звучал серьёзно: ведь дело это, по сути, не сводилось к тому, чтобы «доставить развлечение одной отставной особе». За этим стоял целый сложный и дерзкий экспериментальный проект, призванный проверить, поддаются ли контролю проекционные связи между божеством и идейными течениями, и можно ли преобразовать «хаотическую область» на дне нейронной сети в эффективную защиту от божественной природы. В переделанной под заказ системе подключения, которой пользовалась Эния, было скрыто многое из самой передовой техники, какой только обладала ныне империя, и несколько экспериментальных групп круглосуточно, в три смены, следили за этой системой. Любая неполадка в ней заставляла нервы Гавейна вздрагивать.

Именно поэтому, когда в системе случился сбой, потребовалось личное вмешательство такого «великого мастера», как Николас-Яйцо.

—Будьте покойны, невелика беда, — разумеется, знал о серьёзности дела и Николас и тотчас качнулся вверх-вниз. — Просто имитатор преобразования мозговых волн перегрузился и сгорел, отчего нейронити потеряли наводку. Нужно заменить одну деталь — только и всего. Никакой утечки ментальной заразы или обратного просачивания не произошло.

—Имитатор преобразования мозговых волн перегрузился и сгорел? — услышав, что ничего страшного нет, Гавейн облегчённо вздохнул, но всё же не удержался и нахмурился: как-никак это тоже была скрытая угроза, пусть и невеликая. — Как он мог вдруг сгореть? Мощность этой штуки ведь не должна быть большой, да и Нариэтиль самолично проверяла, что сила божественной природы не может проникнуть сквозь защитную стену…

—Слишком долгое непрерывное время работы, — не дав Гавейну договорить, покачался влево-вправо Николас. — Мне сдаётся, вам следовало с самого начала предупредить её, что нельзя круглые сутки без перерыва висеть в сети. Машинам тоже нужен отдых, в особенности машине, которой к тому же приходится выдерживать духовный натиск божества. Я только что осмотрел: та соединительная система не отключалась с самой установки…

Гавейн: «…»

Простояв в ошеломлении две секунды, он с крайне странным лицом спросил:

—То есть Эния всё это время, что бы ни делала, на самом деле всё время висела в сети и ни разу из неё не вышла?

—Само собой, а то разве сгорело бы? — проговорил Николас с безнадёжным тоном и следом по-человечески вздохнул. — Эх, да что там говорить. Погодя мне ещё плыть в Твердыню Дерзания — там ещё две такие установки сгорели.

Гавейн: «…?»

Так, значит, эти отставные божества, пока он ничего не знал, почти полмесяца с утроенной силой торчали в нейронной сети?! И даже сожгли оборудование для выхода?! Неужели им в обычное время совсем нечем заняться?!!

Но сколько бы ни бушевали мысли в его голове, на лице Гавейна всё равно проступила лишь слегка бессильная улыбка. Он усмехнулся и покачал головой, стараясь сохранить в голосе спокойствие:

—Ладно, я, пожалуй, могу понять и их повседневную скуку, и… наконец-то явившуюся возможность с такого близкого расстояния соприкоснуться с миром смертных, а с нею — и чувство новизны. Будь покоен, после я им напомню.

—Вот и ладно, — покачался шаром Николас. — Дай-то судьба, чтобы эти могущественные «божества» хоть немного унялись. Ведь техника для них изготовляется по особым правилам, и даже самые простые детали обходятся в чудовищные суммы. Я бы не хотел после подведения казённых расчётов за этот квартал увидеть лицо госпожи Хетти — такое лицо, будто она готова прикончить любой шар.

С этими словами он повернулся и поплыл прочь:

—Ну, если у вас нет других распоряжений, я должен продолжать работу: меня ещё ждут две сгоревшие нейросоединительные установки.

Гавейн кивнул и проводил взглядом этот сверкающий серебром металлический шар, уплывавший к другому концу коридора. Но вдруг в душе у него мелькнула диковинная мысль — он и сам не мог сказать, дерзкая она или просто бредовая, — и, движимый этой мыслью, он окликнул Яичного Властелина:

—Николас, постой-ка.

—А? — металлический шар в недоумении замер. — Что такое?

Гавейн открыл было рот и опять ощутил, что мысль его чересчур уж нелепа, но, раз уж он остановил шар, пришлось заговорить:

—Ты в последнее время, верно, часто общаешься с Энией?

—И впрямь, — качнулся вверх-вниз Николас. — Техника госпожи Энии — новая, и устанавливал я её сам, так что без множества настроек, само собой, не обошлось. Простите, у вас какой-то вопрос?

Гавейн:

—Мне просто любопытно… какого ты мнения об Энии?

В этот миг он почти нечеловеческим усилием сдержал выражение лица, чтобы оно оставалось хоть сколько-нибудь обычным, а про себя без конца твердил: «Они оба круглые, оба круглые… в конце концов, спросить-то можно, заняться всё равно нечем…»

Николас же не ведал, с чего Гавейн завёл такую речь. Он на полном серьёзе поразмыслил и только потом медленно заговорил:

—Госпожа Эния… дама, достойная восхищения. Она обладает глубокой учёностью и безукоризненной вежливостью, в обращении с людьми мягка и приветлива. Я полагаю, что по всему — и по духу, и по воспитанности — она почти совершенна…

Гавейн поначалу спросил без всякой задней мысли, но тут невольно начал расширять глаза:

—Так ты считаешь, что она…

—Увы, жаль только, что есть в ней один недостаток, — не дав ему договорить, вздохнул Николас-Яйцо и прибавил: — Недостаточно круглая.

Гавейн:

—…Недостаточно круглая?

—Да, жаль, что она недостаточно круглая, — с чрезвычайно серьёзным видом подтвердил Николас. — Конечно, я не из тех шаров, что обращают чересчур много внимания на внешность. В особенности после того, как я оказался в этом мире и увидел вокруг себя столь диковинные создания, как вы, я давно уже перестал придавать значение чужой наружности. Но всё же госпожа Эния… чересчур недостаточно круглая. Ах, мне не следовало бы судить даму за её спиной, но… но…

Николас несколько раз повторил своё «но» и в конце концов опять лишь вздохнул:

—Эх, жаль… Один конец большой, а другой маленький…

Гавейн: «…»

В коридоре на короткое время повисла неловкая тишина, и лишь неутомимое стрекотание летних насекомых проникало сквозь ближнее распахнутое окно и без помех разносилось по всему коридору. Ослепительные солнечные лучи косо лились сквозь окно внутрь и озаряли прозрачную, сверкающую оболочку Николаса-Яйца, и по ней пробегали яркие блики.

Казалось, они только и делали, что выставляли напоказ его безупречную круглоту.

—Ваше Величество, у вас ещё есть вопросы? — наконец ощутил Николас, что обстановка сделалась какой-то странной, и нарушил молчание.

—Нет, ничего, — вдруг почувствовал Гавейн всю глупость своего поступка и обессиленно махнул рукой. — Ступай, занимайся своими делами.

—Ну хорошо, я поплыл…

.....

Дверь инкубатория отворилась, и Гавейн шагнул в эту самую особенную «комнату для гостей» во всём здании.

Время уже близилось к послеполудню. Солнечные лучи сквозь окно падали на постамент в центре покоя; бледно-золотое гигантское яйцо безмолвно высилось там, как и всегда, и по его поверхности плыли бесчисленные таинственные руны, источая подобное грёзе сияние. Вентиляторы в комнате мерно и тихо гудели; на поверхности нейросоединительного устройства, установленного рядом с яйцом, размеренно мигали огни. Несколько сосудов с жидкостью кружили вокруг золотого яйца, безостановочно смешивая тёмный раствор в своих недрах, а перед яйцом парила газета, раскрытая как раз на странице, где говорилось о «масштабах вселенной».

Теперь-то Гавейн знал: эта отставная драконья богиня могла одновременно делать всё это — и ей это ничуть не мешало сидеть в сети.

—Гавейн, добро пожаловать, — прежде чем он успел раскрыть рот, из золотого яйца донёсся мягкий голос с оттенком лёгкой радости. — Сегодня чудесная погода.

Гавейн посмотрел на Энию, приоткрыл рот — и вдруг обнаружил, что решительно не знает, что сказать. Он ведь когда уходил от Камаэля, в душе у него копилось невесть сколько слов и суровых вопросов, но пока он добрался сюда, всё это настроение было растрачено без остатка. Теперь, глядя на стоящее перед ним бывшее божество, он не мог выдавить из головы лишь одну фразу:

«Ты хоть знаешь, что тебя только что раскритиковал какой-то железный шар? Потому что у тебя один конец большой, а другой маленький…»

(Конец главы)