Том 1 · Глава 1180. Мудрецы, ещё живущие в этом мире

Летний вечерний ветер проносился над высокими горами и густыми лесами, и над этой пышной зеленью пробегала дрожь шелестящих листьев. Однако эти звуки природы для эльфов не несли ни малейшего раздражения, а, напротив, дарили душе покой и безмятежность.

Старый эльф стоял на вершине горы и, как в минувшие сотни и тысячи лет, вглядывался вдаль. Он видел, как эта древняя империя в последнем закатном сиянии мало-помалу погружается в тишину и неподвижность, и все эти волнистые горы, чащи и речные долины были почти точь-в-точь такими же, как в его воспоминаниях… Ничто на этой земле не изменилось — но в ином смысле она давно уже стала совершенно неузнаваемой.

С того дня трёхтысячелетней давности это уже не была его знакомая родина.

Ученик молчал; казалось, слова наставника глубоко тронули его. Однако сильные чувства волновались в душе этого юного эльфа, и он наконец нарушил молчание:

—Так выходит, вы с самого начала знали, что Её Величество вовсе не намерена возвращать вас обратно, и всё же…

—Ей нужно поставить точку. И по совести, и по долгу эта точка давным-давно запоздала, — старик, кажется, чуть усмехнулся, и голос его был ровен, словно речь шла о ком-то другом. — Сколько бы правды ни было в тех вестях, что она принесла из этого так называемого «Союза», когда она решила самолично навестить меня и устроить мне путешествие в то северное государство — исход был уже предрешён. Если всё это ложь — значит, смысл лжи лишь в том, чтобы убрать меня, одного из тех инакомыслящих, что упрямствуют вот уже три тысячи лет. Если же всё, что она говорила, — правда…

Старик вдруг осёкся; в его глазах что-то дрогнуло — казалось, он вспоминал какие-то дела древней эпохи. И все воспоминания слились в один вздох:

—Если всё это правда — то я и подавно не вернусь.

Юный ученик, казалось, понял не до конца; он не знал, отчего его наставник в конце концов вздохнул так. Когда та Серебряная императрица встречалась с наставником, его самого «попросили» выйти из комнаты. Но он знал: есть тайны, о которых эльфу его положения не следует расспрашивать, тем более если сам наставник не желает говорить о них по своей воле, — а потому он и сейчас не стал допытываться, лишь невольно сжал кулаки:

—Она не вправе так поступать с вами! Ведь вы олицетворяете…

—Она — Серебряная императрица и олицетворяет волю всей империи. А я — лишь проржавевшее, но не желающее само уйти зубчатое колесо в огромной машине империи, — снова прервал порывистую речь ученика старик. — Она вправе так поступать со мной: с её точки зрения, это идёт на благо нашей земле. Хоть и не хочется признавать, но я… и впрямь уже служу помехой для движения этой страны.

Юный ученик приоткрыл было рот, собираясь возразить, но, будто вдруг вспомнив что-то, так и не смог вымолвить дальше ни слова. Его наставник, напротив, усмехнулся и с полнейшим спокойствием произнёс:

—Я знаю, сколько эльфов, прикрываясь моим именем, устраивают в лесах свои общины; сколько друидов, несогласных с курсом императорского дома, под предлогом «возрождения преданий» собирают силы, чтобы противодействовать новому порядку, который империя вводит все эти годы. Творимые ими разрушения — далеко не все укрылись от моего взора. Однако все минувшие тысячелетия я делал вид, что не замечаю этого. Знаешь, отчего?

—…Я не знаю, — опустил голову ученик Карл. От этого разговора он чувствовал, что давление на него удвоилось, однако привычка, взращённая за много лет, заставляла его отвечать на каждый вопрос наставника. — Но я знаю, что у вас были на то свои соображения…

—Моим единственным соображением было то, что я и сам не знал, как быть, — улыбнулся и покачал головой старик, и чудилось, будто многолетнее бремя вдруг спало с его плеч. — Когда божество покинуло нас, почти все священники не знали, как быть. Мы впали в раскол: одни избрали добровольную смерть и ушли вслед за божеством, другие решили следовать за родом Утренней Звезды и стали впоследствии каноническими священниками. Остались мы — самые никчёмные и малодушные: неспособные ни на что, лишённые решимости, не смеющие ни сделать шаг вперёд и последовать за божеством, ни искать иного пути и присягнуть мирской императорской власти. Какие уж тут соображения? Я просто топтался на месте.

«А самое смешное — что такой топчущийся на месте, как я, напротив, был сочтён иными эльфами за поборника „предания“ и „истины“. Они собрались вместе и действуют безрассудно и глупо, а я… молчаливо это допускал, даже молчаливо поддерживал — из одной лишь призрачной, суетной мечты. Я сам не видел пути и не смел искать его, и надеялся, что те эльфы, у которых достало духу слепо броситься куда глаза глядят, и впрямь сумеют отыскать дорогу, чтобы возродить былое величие… Говоря по сути, это было лишь бегство».

Ученик Карл широко раскрыл глаза: никогда прежде он не слышал, чтобы его наставник так судил самого себя. Произнеси эти слова кто-то посторонний — он, верно, пришёл бы в ярость, но сейчас он мог лишь ошеломлённо молчать. Простояв в остолбенении довольно долго, он наконец выдавил из горла несколько слов:

—Вы… не должны так судить себя. Вы — самый почитаемый эльф во всей Серендильской провинции…

—Самый почитаемый эльф — и уже не имеет права даже судить самого себя?

—Наставник, я вовсе не то имел в виду…

Перед лицом внезапного смятения ученика старик покачал головой:

—Не напрягайся так, Карл. Достоинств у тебя не счесть, но эти два изъяна — склонность к волнению и потеря собственного мнения — заслоняют бо́льшую часть твоих достоинств. Я лишь хотел перед уходом поговорить с тобой о том, что долгие годы лежало у меня на душе, — в конце концов, на этой горе почти и нет эльфов, которые искренне захотели бы выслушать мои сетования.

Карл поспешно кивнул и тут же с некоторым колебанием покачал головой. Глядя на то, как этот юный эльф мучается и томится, старик невольно усмехнулся, но мгновение спустя убрал улыбку и с довольно серьёзным лицом произнёс:

—Карл, я должен дать тебе несколько поручений. Слушай внимательно.

Юный ученик поспешно вытянулся в струнку:

—Да… да, наставник!

—Когда я уйду, ты не оставайся здесь и не якшайся с теми «паствами», что собрались в горах. Возвращайся в родные края. С теми познаниями, что ты уже приобрёл, ты станешь весьма и весьма превосходным зельеваром и эрудитом. Считай эти сто лет обычным выездом на учёбу; теперь учение окончено, и пора тебе идти домой и жить собственной жизнью.

«Если же ты этого не хочешь — тогда бери заплечный мешок и ступай через Мост Возвращающихся Домой странствовать по континенту. Как другие эльфы, что близки тебе по возрасту, погляди, каков он — мир за пределами нашего отечества. Твои познания и врождённые дары позволят тебе быть желанным гостем в бо́льшей части Лоренского континента, а в землях, где правят люди, дворфы и феи, ты сможешь обрести знания ещё более богатые и обширные, чем рядом со мной. Если выпадет случай — отправляйся на север, в Мшистый Лес: там обитают наши дальние родичи, серые эльфы, и их жизненный уклад принесёт тебе немалую пользу.

«Какой бы путь ты ни избрал, запомни: больше никогда не якшайся с теми паствами, что собрались в горах. Они могут звать тебя, могут превозносить, могут даже наречь тебя новым мудрецом и предводителем — но смотри, не дай всему этому ослепить тебя. Немедленно уходи, и чем дальше — тем лучше».

Ученик Карл слегка расширил глаза и с некоторым недоверием уставился на наставника:

—Вы хотите, чтобы я начисто порвал с теми, кто следует за вами… Но не будет ли это слишком бессердечно? В конце концов, они следовали за вами столько лет, и всё нужное нам для жизни на этой горе тоже давали они…

—Карл, ты забыл, что я только что сказал? Не слишком доверяй той преданности и благочестию, что выказывают эти сектанты… Когда я уйду, вся их преданность и благочестие рассыплются и исчезнут, словно отражение в воде, и тогда нагрянет чистка императорского двора. Едва это сборище поймёт, что Серебряная императрица на сей раз говорит всерьёз, они немедленно продадут всё, что только можно продать, и ты будешь первой «разменной монетой», которую стоит предать.

Ученик Карл приоткрыл было рот, но в конце концов опустил голову. Он знал: в таких делах суждение его наставника безошибочно, и, как последний ученик, избранный им самим, он не мог не иметь хотя бы такой прозорливости.

Рядом с ним на лице наставника наконец проступила довольная улыбка, а затем этот досточтимый старец вновь обратил взор к далёким горам и смотрел, как золотой закат, разлившийся по горным хребтам, мало-помалу покрывает Мост Возвращающихся Домой переливчатыми, радужными красками.

В полузабытьи ему привиделась тень трёхтысячелетней давности: высшая жрица в роскошном облачении стояла вдалеке, подобная посланнице божества. То была прежняя-прежняя Серебряная государыня, та императрица, которой он некогда служил верой и правдой.

Давным-давно та Серебряная императрица обратила к нему приглашение — стать клинком мирской императорской власти, упрочить положение империи и возродить веру народа. Но тогда он отступил: он не посмел совершить то, что «противилось бы божеству». Он смотрел, как та, что была некогда верховной жрицей, сражалась в одиночку, смотрел, как бессчётные священники и верующие поносили её «отступницей» и «похитительницей веры», — и смотрел, как она рано умерла.

Сегодня другая Серебряная императрица вновь обратила к нему приглашение — приглашение на «свидание с божеством». Юная императрица ничего не высказала прямо, но старый священник, всю жизнь имевший дело со своей верой, знал: с этого свидания не возвращаются.

«Наконец-то я смогу искупить то давнее сожаление».

—Ваше Величество Ишта… на сей раз я с радостью приму это приглашение.

Старый священник отвёл взгляд и, повернувшись, направился к стоящему позади домику, на ходу говоря ученику:

—Карл, пойди, помоги мне собрать вещи. Солнце уже садится.

.....

—Солнце уже садится… а мы, оказывается, пробыли здесь так долго.

На широкой дороге у края густого леса высокая придворная дева Илен, подняв голову, взглянула на уже понемногу смеркающееся небо и тихо пробормотала.

Далеко впереди ту высокую гору, где уединился «мудрец», мало-помалу поглощали наползающие сумерки. У подножия же горы, по обе стороны широкой дороги, что тянулась от речной долины, один за другим зажигались яркие огни. Свет исходил от ровно выстроившихся вдоль дороги древних каменных стел. Стелы, покрытые мхом и лианами, напоминали некие древние руины, а на их вершинах парили светящиеся шары, чей блеск не уступал высококачественным магическим кристаллам. Эти «уличные фонари», присущие лишь эльфам, управлялись единообразно из скрытых под землёй узлов управления; узлы собирали знаки от датчиков в кронах деревьев, определяли освещённость и затем передавали приказы активации светоносным блокам на стелах.

Эта простая и прочная система действовала в подобных сооружениях по всей империи уже тысячи и тысячи лет и, пережив бессчётные обновления и починки, до сих пор оставалась чуткой и надёжной.

—Нынче ночью в Серендильской провинции по большей части будет прохладно, — походя заметила стоящая рядом Серебряная императрица Берселия. — Погода неплохая.

Илен обернулась и посмотрела на Берселию:

—Ваше Величество, вы уверены, что мудрец Азмоэль и впрямь, как обещал… со всей покорностью отправится с нами на север? Меня всё гложет тревога: в конце концов, он всё это время отвергал и приглашения императорского дома, и всевозможные почётные звания, что вы самолично ему жаловали…

—Отправится, — легко кивнула Берселия. — Раз уж он согласился, в этом деле не будет иных поворотов. Я хорошо знаю его, как и он — меня.

—…Мудрец Азмоэль был самым доверенным высшим священником Вашего Величества Ишты, и в эпоху Ишты его почитали вторым оком бога Природы, — помолчав, с оттенком вздоха проговорила Илен. — Даже столько лет спустя, даже когда он давно избрал уединение, в Серендильской провинции всё ещё собирается вокруг него множество эльфов…

—Те, кто собирается вокруг него, не обязательно и впрямь следуют богу Природы, а те, кто и впрямь следовал богу Природы… по большей части за минувшие три тысячи лет и впрямь «ушли вслед за божеством», — спокойно ответила Берселия и вслед за тем покачала головой. — Ныне таких, как Азмоэль, «древних мудрецов», что ещё живут в этом мире, осталось совсем немного. Каждый из них для тех членов тайных сект, что всеми средствами пытаются выстроить свой порядок вне имперского строя, — всё равно что живая «гавань» или «великое древо». За минувшие тридцать веков некоторые из «мудрецов» оступались, и императорский двор находил повод их устранить, но оставались и такие, как Азмоэль, — довольно скромные и неприметные… С ними ни моя бабушка, ни мой отец ничего не могли поделать.

—…А вы отсылаете этих мудрецов на север «на свидание», и это, по сути, ничем не отличается от насильственного устранения. Сколь бы ни были вески ваши доводы, слишком многое стоящее за этим нельзя объяснить открыто, — с тревогой произнесла Илен. Как самая приближённая особа к Серебряной императрице и как одна из представительниц Серебряной Империи в Совете божественных полномочий, она за последнее время узнала уже множество истин, касающихся божеств. — Покуда главнейшие факты остаются в тайне, ваши политические противники непременно найдут способ этим воспользоваться, и те эльфы, что идут вослед мудрецам, тоже непременно всколыхнутся.

—Такой беспорядок рано или поздно должен был настать; ещё в пору правления моего отца мы знали, что это неизбежно, — тихо ответила Берселия. — Отец оставил этот вопрос мне, а я уже не могу оставить его следующему поколению. Те древние мудрецы очень и очень стары, но они некогда приняли благословение божества, и благословение это до сего дня не рассеялось, — кто знает, сколько ещё лет они могут прожить.

«Я не могу и дальше позволять тайным обществам черпать сплочённость из мудрецов и до бесконечности тянуть этот круг: „разрастание — разрушение — облава — чистка — новое разрастание“.

«Это „приглашение“ божества дало мне по крайней мере возможность и… причину решиться».

Придворная дева Илен опустила голову и больше не проронила ни слова.

Берселия слабо улыбнулась и отвела взгляд от Илен; она глянула на небо вдалеке и, покачав головой, произнесла:

—Нам пора, Илен. Солнце и впрямь уже садится.

(Конец главы)