Том 1 · Глава 1241. Прикосновение

Догадка Энии заставила Гавейна по-настоящему осознать, сколь тяжкими могут быть последствия перемены, случившейся в Обратной Приливной Башне.

Дело не просто в распространении скверны, не просто в том, что сила Обратного Прилива поползёт вовне. В том, что Обратный Прилив станет настоящим божеством — целостным, полностью вырвавшимся из оков печати и зародышевого состояния. И это божество к тому же не будет сковано никакой божественной должностью, не будет связано заповедью «защиты смертных». Все прежде применявшиеся способы — ослабление божественной силы, отсечение молитвенного потока, заточение божественной природы — перед лицом такого «целостного бога» окажутся совершенно бесполезны!

—Ничем не сдерживаемый бог будет бродить по свету, лишённый всякой совести и различений добра и зла, и с огромной вероятностью — преисполненный лютой ненависти… — из гигантского золотого яйца раздался низкий голос Энии. От описанной ею картины даже у Гавейна волосы встали дыбом.

Но уже скоро тон Энии слегка переменился:

—Разумеется, всё это — лишь наихудшие догадки. Нет никаких действительных доказательств, что Обратный Прилив и впрямь способен сквернить Ночную Госпожу. К тому же по той теневой пыли, что принёс Модир Вильдер, можно судить, что сила Ночной Госпожи по-прежнему устойчива и чиста. Она ещё не подверглась никакой порче…

—Но аномалия, возникшая у этой «связи» — у Модира Вильдера, — самая настоящая, — низким голосом произнёс Гавейн. — Возможно, всё ещё не случилось. Возможно, это лишь вопрос времени.

Мысли его лихорадочно неслись, он напряжённо выстраивал, как бы свести эту угрозу на нет. Думал он недолго — потому что ещё очень давно они с Энией уже обсуждали один «предельный план».

—…Похоже, мне всё же придётся обдумать тот самый план орбитальной бомбардировки, о котором мы говорили раньше, — тихо вздохнул Гавейн, и в голосе его слышалось бессилие. — Только наследие Вознёсшихся способно по-настоящему и до конца уничтожить ту башню…

Так называемый «план орбитальной бомбардировки» заключался в том, чтобы изменить орбиту части спутников и малых космических станций Вознёсшихся на орбите, направив их в заданную точку, и по протоколу орбитальной утилизации прицельно обрушить на поверхность планеты. При полном отключении всех протоколов безопасности этот падающий с неба космический мусор произвёл бы ужасающую мощь, сравнимую с падением метеорита. А что ещё важнее — остаточная энергия, оружие и боеприпасы в этих заброшенных сооружениях сдетонировали бы при падении. Согласно тогдашним словам Энии, ударная мощь, возникающая при подрыве таких объектов из наследия Вознёсшихся, была единственным средством уничтожения других объектов того же наследия.

Перед «совершеннолетием» в Тар-Лонде Гавейн считал это средство своим главным козырем для устрашения драконьих божеств. А после того, когда они с «возрождённым» драконьим божеством обсуждали Обратную Приливную Башню, «план орбитальной бомбардировки» был поднят снова и рассматривался как запасной вариант уничтожения этой башни. Только вот… принять решение о приведении в исполнение этого запасного варианта было далеко не так просто.

Те древние, обветшавшие космические сооружения не могли падать прицельно. И удар, произведённый их падением, отнюдь не ограничился бы разрушением одной лишь «крохотной» Обратной Приливной Башни. Даже в наилучшем раскладе разрушения от орбитального падения прошлись бы по западному побережью Тар-Лонда и по весьма обширной части внутренних земель. А в тех местах… всё ещё могли оставаться скопления уцелевших, что в горестях цеплялись за жизнь среди мёртвых пустошей, ожидая подмоги.

Одна орбитальная бомбардировка означала бы принесение в жертву тех уцелевших, что продержались до сего дня. Они пережили «совершеннолетие» — битву с божественным бедствием, — но из-за «высших соображений» обратятся в тонкую пыль при подрыве спутников. И даже в исторических книгах грядущих веков… не останется имён этих жертв.

В инкубационной комнате воцарилась тишина. Долгое время спустя Гавейн вновь заговорил:

—С тех пор как прибыла помощь от Лиги, Тар-Лонд стал вкладывать больше сил и посылать экспедиционные части всё дальше. Вдоль побережья на запад они ищут скопления уцелевших. Дозорные, которых они отправили к окрестностям Обратной Приливной Башни, тоже ведут ограниченную деятельность в районе западного побережья. За два минувших месяца то и дело обнаруживали большие и малые убежища уцелевших… Ты когда-то говорила, что когда нападала на эти места, не оставляла пощады и не могло уцелеть много драконов. Но факты показали, что воля к жизни — это инстинкт живого, и на гигантских драконах это тоже не исключение.

—Однако если бог Обратного Прилива и впрямь способен вырваться из-под стражи… — легонько проговорила Эния, — тогда все драконы целиком могут стать «объектом его мести». Будь то уцелевшие на западном побережье, будь то другие драконы, будь то даже все смертные расы во всём мире… их ждут лишь ещё большие жертвы.

—Я понимаю. Поэтому я готовлю всё, что нужно для исполнения плана орбитальной бомбардировки. Но пока не останется иного выбора, он навсегда останется лишь планом, — низким голосом произнёс Гавейн. — Я пойду… лично проверю, что происходит внутри Обратной Приливной Башни.

—…Это опасно. Пусть даже ты особенный, пусть даже в обычных обстоятельствах ты способен противостоять духовной порче от всех божеств этого мира — я не смею поручиться, что эта особенность так же подействует перед лицом Обратного Прилива, — голос Энии был исключительно весом, и руны на её скорлупе почти полностью застыли в своём движении. — Сказать по правде… я не нахожу это мудрым выбором. Ты значишь для этого мира куда больше. Выход Обратного Прилива из-под власти — это, конечно, великое бедствие, но если Лига сейчас потеряет тебя — это будет такое же бедствие.

—Не говори так, будто я прямо сейчас отправляюсь на верную гибель, — не удержавшись, Гавейн чуть усмехнулся и легко покачал головой. — К тому же ты недавно сама говорила, что тебе по сердцу тот дух, с каким я не утопаю в былых заслугах и, даже имея возможность почивать на успехах, по-прежнему готов идти навстречу опасности…

—То была похвала с точки зрения друга. А сейчас это тревога с точки зрения друга. Одно другому не противоречит, — очень спокойно ответила Эния. — За эти сто восемьдесят семь миллионов лет у меня был лишь один такой друг — ты.

—…Я буду осмотрителен, — Гавейн убрал улыбку с лица и с полной серьёзностью произнёс: — Хотя я знаю, что в этом деле «осмотрительности» может не хватить. Но раз уж иного выбора нет, мне остаётся лишь быть как можно осмотрительнее.

—Тогда я желаю тебе во всём успеха. Пусть ныне от моего «благословения» уже нет никакого толку, но, раз уж иного выбора нет, мне остаётся лишь пожелать тебе успеха, — донёсся из золотого яйца голос с улыбкой.

Тут она вдруг запнулась, будто что-то вспомнила, и добавила:

—Ах! Быть может, я ещё могу сделать кое-что, чтобы проводить тебя в это «приключение»…

Слушая этот тон с проступающим в последних словах задором, Гавейн похолодел в душе. Ему почудилось, будто над головой у него всплыл знак «Опасно», и лицо его сразу переменилось:

—Что ты имеешь в виду…

—Не хочешь ли отведать моего нового напитка, который я недавно составила? — тон Энии стал выше, и, будь на её скорлупе какое-то выражение, сейчас оно непременно было бы полно улыбки. — Я снова подправила состав, смягчила несколько главных составляющих. Возможно, на этот раз не будет такого чрезмерного удара, как в прошлый раз. В этот раз я, право, преисполнена истинной уверенно…

Не дав этому яйцу договорить, Гавейн мигом подскочил с дивана и зашагал к двери:

—Я вдруг вспомнил, что на сегодня во второй половине дня у меня ещё назначено совещание. В другой раз обсудим, в другой раз…

Исчезал он с быстротой молнии. Едва прозвучали его слова, как он был уже в коридоре. Эния позади него и рта не успела раскрыть, чтобы остановить, — лишь увидела, что неподалёку зияет пустой дверной проём. Две секунды спустя из золотого яйца раздался огорчённый вздох:

—Эх… а я ведь в этот раз и впрямь была довольно уверена… Неужто в прошлый раз раздражение вышло чересчур сильным?

Говоря это, она вдруг заметила, как в коридоре за дверью что-то мелькнуло. Присмотревшись, она разглядела, что это был кусок змеиного хвоста, покрытого тонкой чешуёй с красивым узором. Тотчас вынырнув из расстройства, она громко окликнула проходившую мимо госпожу морскую деву:

—Госпожа Тиль!

Хвост в коридоре вильнул и замер, прекратив подталкивать себя вперёд. Мгновение спустя в дверях инкубационной показалась голова. Тиль с любопытством глядела на купавшееся в лучах лампы золотое яйцо:

—Госпожа Эния, вы меня звали?

—Да, госпожа Тиль, — с улыбкой ответила Эния. — У меня тут есть кой-что хорошее. Не хотите ли зайти отведать?

—Хорошее? Отведать?! — у Тиль сразу зажглись глаза, и весь её змеиный стан в единый миг налился бодростью. Одним толчком она ввинтилась в инкубационную и, неведомо когда уже сотворив из водной стихии пару сверкающих ножа и вилки, двинулась прямо к золотому яйцу посреди комнаты, просияв ослепительной улыбкой. — Вы наконец-то прозрели? Вот и чудесно! Я вас уверяю: одного укуса — и боли как не бывало. У меня зубы отменные, и всё у вас мигом отрастёт…

По правде сказать, она облизывалась на это благоухающее «чайное яйцо» в здешней комнате отнюдь не первый день. С того самого дня, как здесь поселилась Эния, Тиль уже заготовила для новой соседки нож, вилку и тарелку. Однако переговоры меж ними всё время шли негладко, и госпоже морской деве приходилось подавлять свой аппетит до нынешнего дня. Но вот уж чего она никак не ждала… что и еда тоже может однажды вдруг прозреть!

Впрочем, её восторг продлился лишь миг, а затем был безжалостно оборван Энией. Некая невидимая сила упёрлась в неё, не давая продвинуться ни на вершок, а из золотого яйца раздался удивлённый, немного досадливый и слегка встревоженный голос:

—Остановитесь, госпожа Тиль! Я не это имела в виду… Вытрите рот! Я хотела дать вам попробовать другое!

Тиль вся, всем своим змеиным телом, свернулась кольцами и, уткнувшись в преграду из незримой силы, изо всех сил пыталась продавиться вперёд, натужно говоря при этом:

—А? Так зачем же вы меня позвали…

—Я хочу, чтобы вы попробовали вот это, — говоря, Эния управляла магической силой и подняла в воздух несколько сосудов с этажерки неподалёку. Она привычной рукой смешала жидкости из этих сосудов и под конец налила полную чашку чёрно-бурого раствора, что безостановочно пускал пузыри. — Это новый составленный мною напиток. Только я пока не могу найти никого, кто согласился бы попробовать…

—А… Так это вон оно что, — Тиль сразу сдулась и безвольно распласталась на полу. Но вскоре её взгляд упал на чашку с тёмной жидкостью, что парила в воздухе, и в глазах у неё затеплился некоторый интерес. — Однако если эта штука сделана вашими собственными руками, то, может статься, для нас, морских дев, она даже и на вкус неплоха?

—Можете отведать, — смех Энии был очень отчётлив. — Я весьма уверена в себе.

Тиль с сомнением покосилась на стоящее перед ней золотое яйцо. Мгновение спустя сомнения наконец отступили. Она протянула руку, приняла чашку, поплывшую к ней, и серьёзно вгляделась в пузырящуюся внутри жидкость. Наконец она глубоко вздохнула и, поднеся чашку ко рту, осушила её залпом.

—Ну как на вкус? — Эния тотчас напряжённо уставилась на стоящую перед ней морскую деву. — Не правда ли…

—Что-то мне чудно́, как будто… — прищёлкнув языком, пробормотала Тиль, но не успела договорить, как вдруг расширила глаза и вслед за тем в невероятно утрированной позе прямо на месте взвилась в воздух, а после плашмя, лицом вверх, грянулась оземь. Посреди всего этого раздался громкий вопль: «Уа-а!»

И она померла.

Мгновение спустя «труп» морской девы, рухнувшей на пол, с громким «бум» обратился в разлетевшиеся брызги чистой воды. Пол инкубационной вымок на большом пространстве. И сразу же из какой-то комнаты в отдалении раздался крик Тиль, а следом — испуганные восклицания прислужниц…

Эния недвижно стояла на своём пьедестале посреди комнаты и задумчиво глядела на упавшую на пол чашку и несколько капель пролившегося тёмного раствора. Тихо проговорила про себя:

—Похоже, раздражение от этого всё же тяжеловато…

.....

В комнате с довольно скромным убранством оконные занавеси заслоняли свет снаружи. Светомагические лампы тоже не горели. Лишь немного солнечного света, просочившись сквозь толстую ткань, смутно проникало внутрь, отчего в комнате стояло некое полумрачное состояние.

Два тонкой работы кинжала из литой стали висели на стене против двери. Небольшой туалетный столик стоял подле окна. И, не считая нескольких простых средств ухода за кожей, на этом столике почти не виднелось баночек и скляночек, любимых госпожами и барышнями.

На столешницу туалетного столика поставили ларец из металла тонкой работы. Когда его крышка легко отворилась, в кресле проявилась и фигура Эмбер.

Она смотрела на этот изящный металлический ларчик. Несколько серовато-белых песчинок на его дне отражались в её светло-золотистых глазах. Все последующие несколько минут она лишь застывшим взглядом глядела на эти «образцы». Брови её то хмурились, то разглаживались. Казалось, она напряжённо вдумывается и в то же время ничего не может надумать.

На вид эти песчинки ничуть не переменились по сравнению с тем, что было прежде. И Гавейн, и Марджи, и даже та былая богиня-дракон — все говорили, что эти песчинки всего лишь мёртвая материя. Они как будто и впрямь были просто песчинками. Самое большее… они несли в себе особенность, исходящую от божества.

Но то чувство близости и родства непрестанно поднималось из глубины души. Эмбер глядела на эти песчинки и, казалось, даже могла ощутить их… «притяжение».

Это притяжение ощущала лишь она одна.

У Эмбер вдруг немного заболела голова. Она выпросила у Гавейна часть «образцов», чтобы изучить их, но теперь осознала, что решительно не знает, с какой стороны подступиться… Как изучать эту штуку? Поднести к огню? Замочить в кислоте? Стукнуть чем-нибудь тяжёлым? Не на вкус же пробовать…

Глава имперской разведки досадливо поскребла в голове и осознала, что эта штуковина — вовсе не та область, в которой она сильна. Это вещь совершенно иного рода, нежели те разведывательные дела, что она ведала изо дня в день. Те многочисленные и запутанные сведения тоже были головоломкой, но за ними всегда прослеживалась закономерность. Совсем как кусочки мозаики: как бы хаотично они ни выглядели, для каждого кусочка всегда находилось то место, куда ему надлежало лечь. И при достаточном терпении и зоркой наблюдательности она всегда могла собрать «обрывки мозаики», стекавшиеся со всех сторон, в целостное разведывательное полотно и доставить его пред очи Гавейна. Но вот эта штуковина перед ней…

Терпение и наблюдательность здесь ничего не давали. Теневая пыль не отзывалась ни на какое воздействие извне. Единственное, чем она, кажется, обладала, — это наитие…

Наитие…

Ведомая наитием, она наконец медленно протянула палец и легко прикоснулась к одной из песчинок.

(Конец главы)