Том 1. Глава 60
Как ни странно, все эти речи Ли Джэхона были продиктованы чистейшим и искренним желанием помочь.
На его взгляд, здешние птенцы были чересчур мягкотелыми. Но на Изнанке никто не станет подкладывать им мягкие подушки, и Джэхон лишь хотел, чтобы они поскорее выбрались из скорлупы и повзрослели.
«В моём прошлом мире воспоминаниям почти никто не придавал значения».
И дело даже не в том, насколько сам Ли Джэхон ценил человеческий разум.
Конечно, находились романтики, верившие в ценность душевного тепла, но вслух об этом не заикались: подобные речи звучали как наивный бред витающих в облаках мечтателей, и делиться такими идеалами с окружающими было до крайности неловко.
Поэтому там никто не предавался ностальгии. Не ломал себе психику из-за физической боли. Не праздновал дни рождения. Бывали, конечно, редкие исключения, но это либо семьи из сказок с патологической идиллией, либо сумасшедшие чудаки не от мира сего. Само собой, семья Ли Джэхона к таковым не относилась.
Так что моральные ориентиры нынешнего мира казались Ли Джэхону приторными до тошноты и невыносимо душными.
«Чувствую себя взрослым мужиком, которого затащили играть в дочки-матери с пятилетними карапузами».
Хотелось схватить этих половозрелых лбов за шкирку и спросить: «Вы чем вообще страдаете?!»
Будь его семья в этой жизни образцово-показательной, он мог бы сопоставить её со старыми нормами и нащупать перекос, но и здесь ему с родней не повезло: что в прошлой жизни, что в нынешней – его представления никак не стыковались с общепринятой моралью.
А потому все слова Ли Джэхона были абсолютно искренним наставлением.
«Вроде суть он должен был уловить».
В сухом остатке его мысль звучала просто:
«Я ценю вашу заботу, но мне от неё тошно. Чтобы выжить и остаться людьми, нам нужен холодный расчёт. Я не заставляю вас делать то же самое и сам подыхать не собираюсь, так что выдохните. А если и сдохну
Он думал так от чистого сердца. Нормальные люди привязываются и заботятся о близких даже тогда, когда от тех нет никакой практической пользы, но мировоззрение Джэхона, выкованное в совершенно ином измерении, до таких глубин не дотягивало. Будь они в обычной реальности, он, возможно, почувствовал бы фальшь своих суждений, но на Изнанке, вооружённый законами выживания, он искренне не видел в этом проблемы.
Для него имело значение лишь будущее, а не прошлое; практическая польза человека, а не его личность. В прежнем мире это было непреложной истиной, не вызывавшей даже тени сомнений.
К тому же он с непривычной для себя мягкостью разложил всё по полочкам и был уверен, что объяснил безупречно.
...
Вот только главный герой придерживался совершенно иного мнения.
Яда вроде нет, на вкус вполне сносно. Наберём с собой и вернёмся.
...Хорошо.
Тогда я приведу остальных. А вы пока начинайте собирать, заместитель Чон.
Голос прозвучал подчёркнуто сухо и официально.
Проводив взглядом хромающего Ли Джэхона, Чон Инхо с механической улыбкой на лице неторопливо подошёл к дереву со стеклянными плодами. И как только шаги начальника стихли вдали, Инхо молча прижался лбом к шершавой коре ствола.
...Ха-а.
Голова раскалывалась. Сильно. Очень сильно.
✕-✕-✕-
Чон Инхо не любил начальника Ли Джэхона.
Точнее, не мог полюбить: причин тому было множество, но корень крылся в той чудовищной, противоестественной фальши, которой веяло от каждого поступка этого человека, мешая воспринимать его как существо из плоти и крови.
Его мораль была вывернута наизнанку. Начальник Ли, кажется, и сам отдавал себе в этом отчёт, но его логика была искажена куда глубже, чем он сам мог вообразить. Примеров тому не счесть, но главным было одно:
Начальник Ли не видел в людях людей.
«Эффективность».
Только холодная, сухая выгода.
В любой ситуации он оценивал исключительно то, какую функцию способна выполнить конкретная боевая единица.
Ограничивайся всё банальным высокомерием, Чон Инхо не стал бы так отчаянно отторгать его: для богатого блатного босса-тирана смотреть на подчинённых как на грязь под ногами – дело привычное, и в таком случае Инхо общался бы с ним куда спокойнее.
Но к самому себе начальник Ли относился в сто крат безжалостнее.
«Он не воспринимает себя как живую личность».
Это было бесчеловечно. Противоестественно.
Начальник Ли вёл себя так, словно у него никогда не было имени. Словно человек, ни разу в жизни не познавший искренней любви, но отчаянно пытающийся казаться «нормальным», вызубрил правила человеческого поведения по сухим книжкам. В каждом его слове, в каждой паузе между фразами сквозила эта пугающая, неистребимая фальшь.
Оживи детскую сломанную куклу – она вела бы себя точно так же. Вытащи NPC из видеоигры в реальность – он выглядел бы именно так. Он двигался так, будто существовал исключительно ради выполнения заданной функции, не в силах скрыть бесконечной, смертельной усталости.
Всё это вызывало у Чон Инхо леденящий ужас.
«Человек ли он вообще?..»
Мысль, от которой мороз драл по коже.
...Сорву пока... штук десять.
Пробормотав это, Чон Инхо протянул руку и сорвал плод. Гладкая, прохладная поверхность коснулась подушечек пальцев. На стеклянной скорлупе смутно отразилось его собственное лицо.
...И откуда он только всё это знает?..
Наблюдая за начальником Ли, Инхо невольно вспоминал того паучьего монстра из офиса. Уродливая тварь без лица, источавшая слепую жажду убийства, казалась полной противоположностью Джэхона, но Инхо против воли сравнивал их между собой.
Начальник Ли не казался живым – но дышал. Походил на бездушный механизм – но испытывал чувства. Выглядел бесстрашным прагматиком – но в глубине души непрерывно чего-то панически боялся. И при этом весь этот кошмар был для него настолько привычен, что он даже не думал бежать.
Да и какой нормальный человек способен привыкнуть к физической боли?!
«Если только он сам не монстр...»
...Но начальник Ли не монстр.
Для чудовища он слишком отчаянно берёг чужие жизни.
Пробитое плечо, разодранная рука, расплавленная лодыжка, израненные стопы – для него это были сущие пустяки. Начальник Ли использовал свою нечувствительность к боли лишь для того, чтобы любой ценой вытащить остальных с того света.
Но когда ему было больно, страшно или невыносимо тяжело, он не плакал и не кричал. Вёл себя так, словно проявление слабости мгновенно обесценит его существование. Это настолько не укладывалось в рамки человеческой природы, что повергало Чон Инхо в глухой, леденящий ступор.
«Но у него точно есть эмоции».
Пусть он разделил себя на две личности, эмоции ему были не чужды. А значит, эта противоестественная ломка – не врождённое уродство, а результат чудовищного внешнего воздействия.
И главной причиной тому могла быть только Изнанка.
«Иначе это просто не объяснить...»
Но даже с учётом этого...
...
в картине мира начальника Ли зияло слишком много пугающих дыр.
...Высоковато висят.
Легко бросив плоды, до которых не дотягивался, Чон Инхо перешёл к следующей ветке: оставалось сорвать ещё штуки три.
Он отчётливо помнил, как начальник Ли отреагировал на упрёк в отсутствии чувства самосохранения. Какое лицо он состроил, когда услышал, что к боли и страху привыкать нельзя? Что он тогда сказал?
«...У вас тут все такие?..»
Это был искренний вопрос. И в то же время – глубокое сомнение.
Начальник Ли вытаращил глаза, словно слышал подобное впервые в жизни. Смотрел на Инхо как на полоумного – так, будто сам явился из мира, где терпеть адскую боль и жить в непрерывном ужасе считается единственной нормой бытия.
«И то, как он ставит на себе опыты, словно на подопытном кролике...»
Чон Инхо верил в добро, но знал цену человеческому эгоизму. Он полагал: побывав на Изнанке и познав её законы, человек скорее научится выживать, подставляя под удар других.
Но начальник Ли от начала и до конца закрывал группу исключительно собственным телом: шёл первым на выходе из офиса, шагнул за поворот коридора, чтобы проверить ловушку, лично лез в разведку и брался за любую смертельную работу.
Сошёл ли он с ума на почве практичности сам по себе, или этот безумный расчёт стал единственным способом выжить – неизвестно. Расспросить босса начистоту не позволяли их натянутые отношения.
И хотя Чон Инхо презирал многие его замашки, в голове настойчиво билась мысль:
...Кто?..
Кто вбил ему в голову эти чудовищные, извращённые понятия?
«Он не мог дойти до такого в одиночку».
Пусть это походило на паранойю, навязчивая догадка не отпускала.
Как бы ни было противно это признавать, начальник Ли обладал острым умом и выдающимися способностями. Хитрый и расчётливый человек никогда бы не стал обесценивать собственную жизнь без веской причины.
Проведи Инхо и остальные на Изнанке столько же времени – они бы не переняли столь диких взглядов: человеческая мораль из реального мира въелась намертво, её не стереть по щелчку пальцев. Даже признай они логику Джэхона более эффективной, забыть базовые ценности они бы не смогли.
Выходит... начальник Ли попал сюда совсем юным? Когда он впервые оказался на Изнанке и сколько раз возвращался? Ребёнок с неокрепшим рассудком посреди ада не способен мыслить здраво.
Что, если взрослые спутники... старшие товарищи... командиры заставили его поверить в эту извращённую мораль?..
...
Версия выглядела пугающе правдоподобной.
Вот только для этого Ли Джэхон должен был оказаться на Изнанке в очень нежном возрасте. В пору, когда личность ещё не сформировалась. Когда нормой были школьные уроки и семейные ужины. В возрасте, когда ребёнок слепо верит каждому слову взрослых, принимая их за абсолютную истину и единственную опору.
...Хотя...
От этих мыслей виски сдавило тупой болью:
«Если это правда... значит, его с самого детства заставляли жертвовать собой ради других».
Сам Инхо поражался, какую драматическую историю он выстроил на основе нескольких оговорок начальника, но стереть эту картину из головы не получалось.
Талант и выучка Джэхона не возникли из ниоткуда. Будучи эмоционально глухим от природы, он мог покорно принять навязанную жертвенность за норму. Что бы он ни молол языком, на уровне подсознания в нём жило непреодолимое стремление спасать людей.
Если взглянуть под таким углом...
вся эта дикая философия «эффективности» обретала пугающую логику.
Привычка терпеть боль без тени обиды, неприятие чужой заботы как тяжкого бремени, готовность без колебаний превращать себя в подопытную крысу... В современном обществе таких людей попросту не существовало.
Инхо прекрасно знал теорию: в экстремальных условиях люди легко переступают через мораль. Не будь рядом начальника Ли – их группа давно бы скатилась в безумие и резню.
Спутники и сейчас висели на волоске, но с его поддержкой и без неё – разница была колоссальной.
«Может, долгое пребывание на Изнанке превращает всех в таких калек? Вряд ли...»
Будь так, начальник Ли не ходил бы единственным полутрупом среди них.
Казалось, будто он один принял на себя все раны, которые предназначались группе. И сам считал это само собой разумеющимся.
Будь это всеобщим правилом Изнанки, Джэхон требовал бы того же и от остальных: заставлял бы страдать наравне с собой, деля раны поровну.
...Выходит, он считает: «Моя боль — недопустима».
Вот к чему всё сводилось.
Опытный, тёртый начальник Ли не мог выдумать столь абсурдную установку сам. Даже если в детстве ему сломали психику, живя в обществе нормальных людей, он обязан был перенять их ценности. Так устроены человеческие отношения.
Дойдя до этой мысли, Чон Инхо оборвал рассуждения:
...И что толку мне об этом думать?
В его голосе зазвучала горечь.
Знай он всю трагическую правду о прошлом босса – что он мог для него сделать? Записать к психотерапевту? Вправить мозги беседами?
Заместитель Чон был бессилен.
Вся их группа была в неоплатном долгу жизни перед начальником Ли. Они висели на нём балластом, но пока тот с привычной властной надменностью сам бросался под удар ради их спасения – что могли сказать зависимые от него люди, чтобы изменить его изуродованное восприятие мира?
Столько, пожалуй, хватит.
Собрав десяток стеклянных яблок, Чон Инхо прислонился к стволу и посмотрел на горку плодов на земле.
Сколько бы спутники ни пытались остановить начальника Ли, тот лишь отмахивался от них как от назойливых мух. Ни Чон Инхо, ни кто-либо другой не могли исцелить эту израненную, вывернутую душу.
А значит, жалость следовало прятать глубоко внутри, а укоризненные вздохи при виде его безумия – держать при себе. Таков был долг спасённого перед спасителем.
Чон Инхо не любил начальника Ли.
Зам Чон.
...
Я привёл ребят.
...Вы долго.
Дорогу высматривал.
Инхо не хотел делить с ним ничего, кроме полезных знаний о выживании, – ни его мрачное прошлое, ни его чудовищную боль.
Заместитель Чон мимолётно скользнул взглядом по его искалеченной ноге и тут же отвёл глаза, сделав шаг навстречу медленно ковылявшему боссу.
Начальник Ли спросил:
Ну что, много нарвал?
...Пока десять штук. Если мало
Лишними не будут.
Ой... это точно можно есть? Они на электрические лампочки похожи,
Какая красота! Прямо чудо,
Начальник Ли сорвал висевшую чуть выше стеклянную сферу и бросил:
Вкус нормальный. Яда вроде нет.
...Вы опять сняли пробу первым?
...Да нет... просто пахло вкусно...
Очередной нелепый спектакль начался сам собой.
Взгляд Чон Инхо упал на запястье Ли Джэхона, иссечённое осколками стекла.
...
«Почему эти раны даже не думают затягиваться?..»
Глядя, как начальник Ли смущённо заминает фразу под укоризненным взглядом Пак Дахуна, Чон Инхо стиснул пальцы на стеклянном яблоке. Тонкая скорлупа с лёгкостью хрустнула под напором, словно сахарная глазурь.
И...
Хруп.
...
Раздался знакомый звон разбитого стекла.
...Тогда возвращаемся, пока не стемнело.
Он не требовал от этого человека слишком многого. Лишь бы тот в один прекрасный день не вздумал внезапно умереть.