Том 1. Глава 95
Когда человек, которого ты поносил и ненавидел, на поверку оказывается вполне хорошим.
Когда прошлое этого человека оказывается невообразимо более мучительным и полным страданий, чем ты мог представить, а вы об этом даже не догадывались. И когда понимаешь, что он сам ни единым словом не собирался вам об этом рассказывать.
Чувство, охватывающее в такой момент, невозможно передать словами.
...Начальник Ли.
От нахлынувшего кома сложных чувств перехватило дыхание.
Почему этот человек ни разу даже не подумал рассказать нам? Разве мы не изводили своими нападками того, кому и без того приходилось невыносимо тяжело? Расскажи он хоть раз – мы бы непременно выслушали. Попроси он относиться к нему с уважением – мы бы расшиблись в лепёшку, но сделали это.
Мог бы и сказать. Если только мы не казались ему настолько отвратительными или жалкими... почему он ни разу не открылся? От нелепой обиды и накатившей горечи слова застревали в горле.
И самым прискорбным во всём этом было то...
Зачем...
...
...Нет, ничего.
...что у меня не было ни малейшего права упрекать его.
Спасибо вам.
Факт того, что я не имел права отчитывать его, как герои в кино, за то, что он не бережёт себя, не имел права давать советы, утешать или успокаивать.
Ведь это было элементарной вежливостью.
✕-✕-✕-
Спроси людей, какими качествами должен обладать врач, и большинство назовёт одно и то же:
Глаз орла, способный мгновенно распознать источник недуга. Сердце льва, сохраняющее хладнокровие при виде крови и внутренних органов, скрытых от взора обывателя. Рука женщины – нежная и чуткая настолько, чтобы пробраться в лабиринты человеческого тела и вернуть его к жизни.
«Но всё это лишь базовая основа».
Будем честны: какой пациент доверит своё тело врачу, у которого нет мастерства?
Человеческое тело устроено столь тонко, что гибнет от малейшего сбоя. В отличие от неодушевлённых предметов, отклонение температуры тела от нормы всего на пять градусов – уже смерть. Неловко зацепи один из бесчисленных сосудов – смерть. Человек способен умереть от сущих пустяков, а потому врач обязан быть безупречно компетентным.
«Бездарный врач
Такие ублюдки должны просто сдохнуть.
С этой мыслью доктор Ха Сонъюн мягко улыбнулся.
Звук сухого песка и земли, хрустящих под каблуками, щекотал барабанные перепонки, вызывая ощущение, будто в уши заползают насекомые. Примерно то же самое творилось и в его душе.
Наличие мастерства у врача – вещь само собой разумеющаяся. Ошибётся доктор глазом и станет лечить не тот очаг – пациент погибнет. Оставит крошечный надрез на сложнейшем органе – пациент снова погибнет. А врач, впавший в панику... ну, от такого и вовсе нет никакого толка.
«Случай был безнадёжным и бросал вызов пределам современной медицины, тут ничего нельзя было поделать»? Разве осмелишься сказать такое в лицо убитым горем родственникам или коллегам? В сухом остатке пациент умер прямо на твоих глазах.
А значит, любой некомпетентный врач – преступник.
...Сюда, кажется.
И Ха Сонъюн не был исключением.
Глядя в блокнот в своих руках, он задумчиво потирал мочку уха. Судя по записям и её рассказам, место должно было быть именно здесь, но отыскать его никак не удавалось.
Неужели свернул не туда?
В конечном счёте, по твёрдому убеждению Ха Сонъюна, главным достоинством врача было умение виртуозно лгать.
Если и требовать от больного чего-то одного, то лишь надежды. Надежды на то, что он выживет, поправится и сможет вернуться к привычной жизни или начать всё заново. Больной, зубами цепляющийся за жизнь, был лучшим пациентом для любого врача.
И доктор обязан уметь вселять эту надежду. Даже если человек обречён умереть завтра, нужно убедить его, что мы можем помочь и ему непременно станет лучше.
И главным инструментом в этом деле была ложь.
«Такая ложь, раскрытие которой не ранит ни одну из сторон, или, даже нанеся удар, оставит хотя бы крупицу надежды».
Именно такая надежда.
«...Конечно, врать в медицинских показателях
Но суть была проста: врач должен уметь говорить социально приемлемую ложь.
Ровно так, как Ха Сонъюн поступал с Юн Гарам.
...А.
Он замер на месте.
Прямо перед ним высилось изваяние, сверкавшее подобно чистому льду.
Скульптура в виде змеи, обвивающей ствол дерева, была прозрачной и ледяной на ощупь. Но от неё исходило такое ослепительное сияние, будто она вобрала в себя лучи солнца, не существовавшего в этом мире, что даже мороз под ногами казался нереальным.
Она была невыразимо прекрасна.
...
...Сколько же времени он ждал этой встречи.
...Боже правый.
Ради этого он изо всех сил стремился сойти с ума, ради этого влачил своё существование.
Дикий, исступлённый восторг сдавил глазные яблоки изнутри. Словно подступающие к горлу слёзы или покалывание на кончике языка от изысканного вкуса – пространство между глазами и мозгом затопило ослепляющим экстазом.
...Фу-ух.
Он глубоко вдохнул.
Взяв себя в руки, Ха Сонъюн вернул лицу привычное спокойствие, однако пальцы, листающие блокнот, и прикованный к страницам взгляд мелко подрагивали. Он жадно, будто слизывая, пробежался по исписанным строчкам и крепко зажмурился.
Лишь спрятав блокнот обратно во внутренний карман пальто, он смог разомкнуть веки.
Он поднял голову и взглянул на дерево.
...
На ветвях высокого дерева, словно декоративные лампочки, гроздьями висели круглые плоды, и Ха Сонъюн сразу узнал их. Об этих безупречно прозрачных сферах, сквозь которые просматривался весь мир, он уже слышал ранее.
«Потому-то я тогда так поразился».
Когда начальник Ли Джэхон и остальные притащили целую горсть этих плодов.
Узнав точное место, Ха Сонъюн мечтал в любой момент прийти сюда и встать перед этим изваянием, но не мог себе этого позволить. Причин хватало, но главное – стоило ему отлучиться хоть на миг, как начальник Ли Джэхон непременно отдал бы концы.
«Но сейчас другое дело».
Парк постепенно охватывает пламя, а монстры разбредаются по всей округе.
Если верить её словам, огонь вскоре утихнет, но именно поэтому времени почти не оставалось. Лишь нынешний хаос давал Ха Сонъюну шанс. Упусти он этот момент – и как потом на него посмотрят подозрительные Чон Инхо или Ли Джэхон?
Сами взгляды его не волновали, но они неизбежно начали бы въедливо допытываться: «почему» он поступил именно так?
«Куда проще сделать всё сейчас и вернуться с готовым результатом».
Ха Сонъюну нравились его нынешние спутники. Рано или поздно он вернётся к ним, но забывать о своей цели не собирался. И делиться ею с ними – тоже. В конце концов, воспользоваться суматохой и втайне добиться желаемого было для него наилучшим выходом.
Протянув руку к ветке, Ха Сонъюн сорвал один плод.
...
Плод казался искусственным украшением искусного мастера, но, как ни странно, в нём пульсировала жизнь. Жизнь, диаметрально противоположная той, что теплится в растениях или животных.
Ха Сонъюн с силой разбил его о ствол дерева.
«...А дальше...»
Что там нужно было делать следом?
Недолго думая, Ха Сонъюн поднёс осколок ко рту и проглотил мякоть. Знакомая крахмалистая текстура растеклась по языку, омыв губы тонкой пресной сладостью.
Затем он занёс остатки плода над статуей и сжал кулак со всей силы.
...Кх.
Хрусь, кап.
Острые края скорлупы впились в ладонь.
Не ослабляя хватки, он продолжал давить, пока на изваяние не упали первые капли крови. Сок раздавленного плода смешался с кровью и окропил змеиную статую под рукой.
По гладкому, ослепительно сияющему прозрачному телу змеи потекли багровые узоры. Скульптура казалась единственной луной в беззвёздной пустоте, а светящиеся плоды на дереве напоминали далёкие звёзды. И единственным ярким цветом здесь была его собственная кровь.
Но, как ни странно, это больше не походило на кровь.
Ха... ха-ха.
Это был не просто биологический след человека, а нечто самодостаточное, живое и возвышенное – настолько драгоценное, что трудно было поверить, будто оно вытекло из его собственных вен.
И в этот миг змеиные глаза...
...
...
...медленно...
...повернулись.
Ожившая каменная змея уставилась прямо на него.
...Ты живая?
...
Да, ты злишься на меня.
Ха Сонъюн с ликованием принял эту ярость.
Ты ведь ненавидишь людей.
Эта змея – точнее, змеиный выползок – презирала род людской.
Но иного пути не было. Чтобы заговорить со змеёй, избегающей людей, проще всего было отыскать её сброшенную шкуру, а чтобы вытянуть из этой оболочки желаемое, требовалось разозлить её. Только так можно было заставить её отозваться.
И тут Ха Сонъюн ощутил лёгкое замешательство.
...
О том, как действовать дальше, ему никто не рассказывал.
«...Что я должен сказать?»
У Ха Сонъюна была заветная цель.
То, чего он жаждал, находилось здесь, на Изнанке, и потому он всегда был готов к переносу сюда: держал при себе бинты и сжимал зажигалку, подаренную другом.
Ради своей цели Ха Сонъюн был готов сойти с ума ещё сильнее. Загнанные на край пропасти люди и без того безумны, так что от ещё большего погружения в пучину помешательства он ничего не терял.
В конце концов, он обезумел ровно так, как желал, попал в этот мир и сделал заветный первый шаг.
«Теперь я должен справиться сам».
Без помощи друга, в одиночку.
...Прости, что разбудил, но есть кое-что... кое-что, что я отчаянно ищу.
...
Я непременно должен это увидеть. След, осколок, что угодно
...
Ты можешь показать мне это?
Шкура не ответила словами, но...
Ш-ш-ш.
...раздалось сухое шипение несуществующего языка.
Услышав звук, который способна издать лишь живая змея, Ха Сонъюн не смог сдержать улыбки: масштабы искажения этого мира не укладывались в голове.
Инстинктивно он протянул к ней ладонь:
Помоги мне, прошу.
Поглядев на замершую перед ней в мольбе руку, змеиная шкура опустила на неё свою голову.
Она скользнула по ладони, обвила запястье, переползла по локтевому сгибу на плечо и сжала шею, но Ха Сонъюн продолжал улыбаться. Ледяной холод на коже подтверждал реальность происходящего, и он знал: вскоре чудовище потребует свою плату.
Тварь замерла напротив его правого глаза и распахнула пасть.
...Неплохой выбор.
И...
Хрясь.
...
...
Змеиный выползок проглотил глаз доктора.
От непривычного ощущения сминающегося в кашу глазного яблока Ха Сонъюн до крови прикусил губу.
«...Врач, лишающий себя зрения...»
Уголки его губ искривились в зловещем, необъяснимом восторге.
Чувство, когда рвутся зрительные нервы и из глазницы черепа с корнем выдирают глазное яблоко, невозможно было описать. Из разорванных тварью сосудов по щеке ручьями потекла смесь крови и слёз.
И когда насытившаяся шкура вновь вползла на хрустальное дерево и застыла на ветвях...
...Хе... ха...
...в конце концов...
...безумный хохот сорвался с его губ.
Глазница, отразившаяся в зеркальном блеске ствола, не была пустой.
Ха-ха... хнык... кха... ха-а.
Этого не может быть.
А-ха... ха-ха-ха-ха!..
Невероятно.
Поистине поразительный мир.
«Даже вырванный глаз восстанавливается сам по себе».
Разве при таких законах врачи здесь вообще нужны?
Какое место отведено врачам на Изнанке? Что они вообще могут сделать? Способен ли я спасать человеческие жизни? От роящихся вопросов и праведной ярости Ха Сонъюн не мог прекратить смеяться.
Да, праведный гнев. Ярость при виде высшей несправедливости. Если не это называть злом, то что тогда? Этот мир растаптывает любую мораль, долг и справедливость, уничтожая всё на своём пути. И во что он превратил меня как врача?
Именно поэтому он смеялся.
Ха... а-а.
С губ сорвался вздох восхищения.
В зеркальной глади дерева его правый глаз сиял тем же ослепительным светом, что и змеиная шкура. Рождалось подозрение, что теперь, вне зависимости от профессии врача, он перестал быть даже человеком.
...Красивый цвет.
...
Спасибо тебе.
Он поблагодарил существо.
«Молю лишь об одном: пусть всё это не окажется ложью».