Том 1 · Глава 179. Деревня на распутье

Восточные равнины номинально считались землями Империи, но на деле Империя давно их бросила. Даже батраки, готовые сгрести весь скудный инвентарь и пожитки, чтобы освоить ничейную землю, обходили эти края стороной.

Зверолюди поселились здесь не по своей воле – их вытеснили люди. Однако наши привычные сведения, похоже, слегка устарели.

—Это деревня подсечно-огневых земледельцев? — Спросила принцесса.

Мы без особой цели заехали в одну из деревень, показавшуюся на пути по горной местности. Нам не нужны были ночлег или еда, мы лишь хотели расспросить кого-нибудь из местных о дороге.

Было бы здорово раздобыть хоть какую-то карту, хотя особых надежд мы не питали. Карты рисуют в первую очередь для окрестностей крупных и богатых городов, где на них есть спрос, а в таких глухих местах рассчитывать на подобную роскошь не приходилось.

—Король-Волк? — Обратилась принцесса к госпоже Кисее, но та ничего не ответила. Похоже, всё ещё злилась. В итоге мы решили проверить всё сами.

—Я что, попала на пятьсот лет назад, во времена Континентальной войны? — Озвучила своё впечатление принцесса, оглядев деревню.

Оказалось, что это поселение бедняков, у которых вызывало сомнение даже наличие хотя бы глотка молока на завтрашнее утро, не говоря уже о картах.

Даже в деревнях подсечно-огневиков входы охраняют отряды самообороны, а здесь не было и этого – место больше походило на лагерь беженцев.

—Чего вам надо? Чего вы хотите? У нас ничего нет, — прошамкала тощая старуха, почти валившаяся с ног у въезда в деревню. — Конь гладкий, холеный, сразу видно — непростой. На таком кто попало ездить не станет. У тех, кто прогуливается на столь знатных скакунах, в нашей деревне зариться не на что.

—Бабушка, вы как себя чувствуете? — Спросил я, спустившись с лошади.

—В мои-то года пора бы и на покой. Ступайте своей дорогой.

Когда я подошел ближе, в нос ударила ужасная вонь. От самой старухи и от всей деревни исходило то, что без преувеличения можно было назвать зловонием. Неужели тут не хватает чистой воды?

Рока и госпожа Кисея, обладавшие чутким обонянием, поморщились, не в силах это терпеть. Принцесса тоже зажала нос. В этот момент из глубины деревни, спотыкаясь, подошел чумазый ребенок лет пяти и ухватился за рукав старухи. Он жалобно канючил:

—Бабушка… Хлеба… Бабушка…

—Нету у нас хлеба, даже чтоб с голоду не помереть, — старуха лишь отвернулась.

Рядом с плачущим мальчиком тихо встала девочка. Судя по росту, его старшая сестра.

—Малыш, на, поешь вот это, — сжалобилась принцесса и тоже спустилась с лошади.

Достав из Невзрачного кувшина ломоть хлеба, она медленно протянула его ребенку.

Хлеб, прихваченный из дворца, был мягким, с изобилием сахара и масла. Почувствовав аромат, мальчик протянул ручонку, но старуха перехватила его руку и опустила обратно.

—Дитя мое, думаешь, стоит есть этот хлеб? Дух человеческий легко угасает, а годы улетают мгновенно. Смерть уже близко. Сегодня мы приняли подачку от этих странников, но разве можно рассчитывать на такую удачу и завтра?

Мальчик все равно пытался вырваться, пытаясь дотянуться до хлеба, и тогда девочка тихонько успокоила его:

—Раг. Пойдем с сестренкой спать. Пошли спать…

Принцесса, протягивавшая хлеб, ошеломленно смотрела на детей. Она явно не ожидала, что от еды откажутся.

—Вы правы, бабушка, — вмешался я. — Светлый разум быстро меркнет, а время уходит не ждя. Но разве не поэтому стоит бороться за сегодняшний день?

—Наглядевшись на такую жизнь, лучше уж умереть, — фыркнула старуха. — Проходите мимо, чужестранцы, не берите в голову. Мы несем свое наказание. Нам поделом сгинуть от голода.

—Почему вы так думаете? Могу я спросить, что произошло?

—Хех, — ответила старуха. — Бросили сородичей и сбежали, так что ничего удивительного. Лучше б мы тогда умерли, чем так мучиться сегодня.

—Бросили сородичей?

Старуха молча сняла шапку. В Имперской столице было не так холодно, но по мере приближения к Восточным равнинам становилось всё прохладнее. Должно быть, поэтому все здешние жители ходили в головных уборах.

Когда шапка исчезла, открылись спрятанные под ней уши. Звериные уши. Причем того зверя, которого люди не слишком-то жалуют.

—Слыхали небось про крысолюдей? Хотя чаще нас зовут сточными крысами. Зверолюди вечно твердят, мол, люди нас ущемляют. А я скажу: кто тут кого на самом деле ущемляет? Потому-то я и недолюбливаю вас, людей. Но волков я не люблю еще пуще.

Рока и госпожа Кисея вздрогнули. Старуха мазнула по ним взглядом и снова посмотрела на меня. В её взоре читалось непреклонное намерение не говорить волкам ни единого слова.

—Обещали защищать нас, а сами сбежали первыми. Тоже мне, волки. Обычные псы, поджавшие хвосты. Да только кто ж знал? Волки ушли, да пришел тигр. Мы-то думали, тигр — наш освободитель, а оно вот как вышло. Совсем не так. Потому тигров я ненавижу пуще прежнего.

—Ах ты, старая карга! Да как ты смеешь, сопливая крыса! — Вспыхнула госпожа Кисея и кинулась на неё, но принцесса изо всех сил её удержала.

Рока же скрестила руки на груди и пристально смотрела на старуху, желая дослушать.

Поколебавшись мгновение, я сотворил один Хрустальный плод светлячка. Пользуясь тем, что госпожа Кисея вовсю кричала, выкрикивая ругательства, я ловко засунул плод ей прямо в рот.

—М-м-м, м-м!

От терпкой сладости, обжегшей язык, госпожа Кисея мгновенно замолчала. Она смаковала вкус во рту, старательно не глотая сок. Похоже, забыв об обиде, она полностью погрузилась в наслаждение Хрустальным плодом светлячка. Старуха удивленно уставилась на меня:

—Из ничего, прямо из воздуха сотворил плод… Ты что, маг?

—Я священник.

—Священник? А-а, теперь понятно.

На её лице появилась холодная усмешка. Она явно сделала ошибочный вывод.

—Теперь я понимаю, почему ты так дотошно расспрашиваешь старуху, у которой за душой ничего нет. Хочешь обратить нашу деревню в свою веру? Оставь эти глупости. Передай своему руководству: как бы вы ни нуждались в пастве, получше выбирайте, кого вербовать.

—Я пришел сюда не с проповедью. Я пришел сотворить благо.

Обращать в веру и требовать поклонения – не то, чему учит Господь. Он лишь повелевает действовать.

И Он даровал мне средства для этого: священную силу, авторитет и чудеса.

Всё это дано не для красивых слов, а для того, чтобы делиться добрыми делами. Взять хотя бы Восстанавливающий родник: какой мне толк владеть родником размером с море в одиночку?

Божественность должна направляться к самым обездоленным. Именно здесь, в таком месте, я и должен находиться.

—Я пришел возжечь свечу, чтобы разогнать тьму.

Я достал свечу и зажег её. Пламя Свечи Святилища затрепетало. Я просто поставил её перед старухой. Мягкое тепло, исходящее от одной-единственной свечи, оттеснило ледяное Лезвие ветра и холод.

—Я пришел, чтобы напоить иссохшую землю родником.

Шумного сотрясения земли не потребовалось. Издав тихий, чистый звук, из земли пробился родник. Прозрачная вода тихо заструилась, наполняя небольшую купель.

—Я пришел принести хлеб голодающим.

Проявление силы, к которому я не прибегал уже очень давно.

Печь из глины возвысилась над землей. Внешне она походила на глиняный холмик с отверстием.

Неважно, слеплена ли она из глины, песка или камня. Печь – лишь внешняя оболочка для проявления чуда.

От свечи я зажег огонь в печи. Сбрызнув немного земли родниковой водой, замесил глину.

Слепив из глины подобие буханки, я положил её в печь. Даже если печь долго, она не сгорит, а если мало – не останется сырой. Одной минуты вполне достаточно. Это проявление заботы Господа о тех, кто настолько голоден, что не способен ждать.

Почувствовав запах хлеба, дети задвигали носами. Когда я открыл печь, глина и песок исчезли без следа, а внутри лежала румяная буханка. Изумленные дети протянули к ней руки.

Откусив по кусочку, они странно переглянулись. Впрочем, я этого и ожидал.

—Не… вкусно, — пробормотал мальчик.

Не то чтобы вкус был мерзким – его просто не было. Этот хлеб безвкусен в самом буквальном смысле. По текстуре он ближе к пудингу, чем к выпечке, так что сытому человеку его есть не захочется.

И все же он куда питательнее, чем леденцы, которыми постоянно питается Рока. На таком хлебе можно полноценно жить и сохранять здоровье, питаясь им трижды в день.

Из-за отсутствия вкуса его обычно не едят просто так, а макают в соль – тогда появляется хоть какая-то солоность. Когда я достал Жернов, молящий соль, старуха изменилась в лице.

—Ты правда отдаешь всё это нам?

—Конечно.

—Тогда не стану отказываться. Не думала, что дождусь такой доброты от путников. И чего же ты хочешь взамен? Только не говори, что ничего. Я слишком стара, чтобы верить в бесплатный сыр.

Я лишь применил силу Господа там, где она была необходима, а не свою собственную.

Чего я хочу? Если уж на то пошло, то лишь того, чтобы они не забывали проявленную сегодня доброту.

Да, я хотел бы отплаты. Хотел бы, чтобы они чувствовали себя обязанными. Но я не ждал, что эту благодать вернут именно мне.

Я лишь надеялся, что когда-нибудь, встретив тех, кому потребуется помощь, они вернут этот долг им. Я просто сделал то, что должен был, и не совершил ничего такого, за что стоит благодарить.

—Не забывать долг и вернуть его другим? Многого же ты просишь… Ну да ладно, я поняла. А вы-то сами куда путь держите, странники?

Покушав хлеба, старуха немного пришла в себя. Когда я ответил, что мы направляемся на Восточные равнины, её лицо переменилось.

—Не советую туда идти. Оттуда люди бегут, а вы зачем-то рветесь туда.

—Нам обязательно нужно там побывать.

—Тогда сделайте дела и сразу возвращайтесь. Сейчас там жить невозможно.

Она крепко сжала мою руку, предостерегая. Похоже, ей было не по себе, и она повторила это несколько раз.

—На Восточных равнинах всё стало извращено. С тех пор как к власти пришла Эфирна, всё изменилось. Не знаю, чем занимаются оставшиеся там люди, но сладко им точно не приходится.